Все об Индии!
India.ru
India.ru
 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В ДЕЛИ

Глава тринадцатая. ДЖЕННИ ГАРРИС

Сырым и сумрачным мартовским утром старое транспортное судно «Оливия» отвалило от деревянных стен Арсенальной набережной в Лондоне. Две полевые батареи везла на борту «Оливия» и стрелков Восемьдесят восьмого ее величества пехотного полка - регулярное годовое пополнение Королевской армии в Индии.

«Оливия» торопилась: капитан хотел обогнуть мыс Доброй Надежды, до того как наступит период бурь и жестоких штормов у мыса.

На борту военного транспорта был необычный пассажир - девочка двенадцати лет, Дженни Гаррис. Дженни ехала в Индию к отцу, полковнику Гаррису.

Капитан «Оливии» уступил Дженни каюту своей жены, и Дженни нравилась ее маленькая каюта с круглым оконцем и с подвесной койкой, которую вечером спускали, а на утро подтягивали под самый потолок. В сильную качку подвесная постель Дженни отчаянно моталась из стороны в сторону и едва не ударялась о металлические скрепы стен. Детей, кроме Дженни, на судне не было, и девочка сильно грустила вначале. Она не любила ни рукодельничать, ни шить, а разговаривать со взрослыми не смела. Дженни бродила по судну, скучала, глядела на море, а иногда плакала, забравшись в подвесную койку своей маленькой каюты.

Майор Бриггс, старый офицер колониальной службы, начальник всего воинского состава на «Оливии», считал себя и свой состав на мирном положении, а потому весь день пил ром и брэнди, запершись у себя в каюте, или поднимался на палубу стрелять морских чаек, летевших за кормой. Капитан Генри Бедфорд рома не пил, не читал книг, скучал безбожно всю дорогу и за обеденным столом подолгу рассказывал соседям о своем уютном доме в Бомбее, у Малабарского холма, где в большом бассейне в саду плавают удивительные рыбы, полосатые и звездчатые, тридцати четырех тропических пород. Бедфорд возвращался из Лондона в Индию после долгосрочного отпуска.

«Оливия» шла проливом, навстречу западному ветру, навстречу океанской волне. Маленькие острокрылые чайки летели за ее кормой и кричали резкими голосами.

На рассвете тусклого мартовского дня, ветреного и бурного, они вышли из пролива в океан, в жестокую качку Атлантики.

В этот рейс на «Оливии» был еще один необычный пассажир: невысокий человек в гражданском платье, с несколько странным для европейца цветом лица, в белой войлочной шляпе шотландского горца. При нем была собака Сам - уродливая, черная, с пригнутой книзу тяжелой квадратной мордой, со злобным взглядом исподлобья и короткими кривыми ногами.

Человек в шотландской шляпе - его звали Аллан Макферней - постоянно носился по палубе с плотно набитым кожаным дорожным мешком и все хлопотал о том, чтобы этот мешок как-нибудь невзначай не подмочило водою.

Оба старших офицера, Бедфорд и Бриггс, с первого дня невзлюбили Макфернея.

- Заметили ли вы, Бриггс... - с беспокойством спросил капитан Бедфорд майора еще в первый день плавания. - Заметили ли вы, дорогой Бриггс, какая у этого человека шляпа?

- Заметил, Бедфорд! Безобразная шотландская шляпа.

- А фамилия, - сказал Бедфорд, - вы приметьте, какова фамилия; Макферней...

- Бесспорно, - сказал майор, - этот человек - шотландец.

- И значит, - не джентльмен. Шотландец не может быть настоящим джентльменом.

- Никогда! - с глубоким убеждением сказал майор Бриггс. - А цвет его кожи, Бедфорд!..

- Да, - сказал Бедфорд, - удивительная окраска кожи.

- Это не загар. Это печень...

- Конечно, - сказал Бедфорд. - Печень. Этот человек долго жил в тропиках.

- Представьте себе, Бедфорд, он пешком исходил всю Индию и весь ближний Восток. Мне рассказал об этом помощник капитана...

Майор приблизил к самому лицу капитана Бедфорда свои короткие седые, насквозь прокуренные бакенбарды.

- С какой целью, - вот что я хотел бы узнать! - хриплым шепотом сказал майор.

Бедфорд нахмурился.

- Мы с вами отвечаем, дорогой Бриггс, за воинский состав, перевозимый на «Оливии», за двести пятьдесят человек, за две батареи. Надо узнать, что это за человек.

- Да, и что он везет в своем дорожном мешке, - дополнил Бриггс.

Все первые дни путешествия дул резкий ветер, было холодно. Тучи легли на западе сплошной темной полосой. Солдаты зябли на своей нижней палубе, не защищенной от ветра и сырости; они шагали, ежась от холода, или лежали вповалку, прижавшись друг к другу. Дженни не отпускали на верхнюю палубу без теплого кашемирового платка или шали. К вечеру поднимался туман, такой густой, что колокол на носу «Оливии» непрерывно звонил, предупреждая идущие навстречу суда. Каждый вечер Дженни засыпала под этот звон, глухой, настойчивый и тревожный.

Скоро Дженни привыкла к «Оливии» и начала веселеть. Понемногу она приглядывалась к пассажирам. Ей сразу понравился Макферней. У него было темное, как пальмовая кора, лицо и синие глаза северянина. Глуховатым спокойным голосом шотландец часами беседовал со своим Самом, негромко, терпеливо, точно объяснял ему что-то, и пес в ответ тихонько повизгивал. Иногда Сам с хозяином спускались вниз, к корабельным кладовым, и здесь беседа шла уже среди коз и кроликов. Шотландец учил Сама не злиться понапрасну и равнодушно смотреть, как кролики кружатся в своей деревянной клетке, как худые корабельные козы тычут мордами в жерди загородки. Сам тихонько ворчал и старался не лаять даже на поросят.

Часто шотландец спускался на нижнюю палубу, где расположились стрелки. Здесь у него скоро завелись друзья. Макферней подолгу разговаривал с матросами, с солдатами, с корабельными юнгами. Зато почти никогда не задерживался для беседы за обеденным столом, в кают-компании. А когда как-то раз здесь зашел разговор о генерал-губернаторе Индии, лорде Каннинге, и Макферней громко, на всю кают-компанию, объявил, что генерал-губернатор понимает в индийских делах ровно столько же, сколько его пес Сам в райских яблоках, - оба офицера, Бедфорд и Бриггс, окончательно возненавидели шотландца.

Западный ветер утих. Поднялся норд-ост. Огромные океанские волны обрушились на «Оливию». Судно то несло со страшной силой куда-то вниз, в провал между вод, то снова выкидывало наверх; старая шхуна скрипела и стонала, как перед страшным судом, пена и соленые брызги поминутно обдавали палубу.

Ночью волненье усилилось. Ветер ревел, в снастях, подвесные койки в каютах судорожно мотались из стороны в сторону. Дженни то соскакивала вниз, на пол, садилась на саквояж; и ее начинало носить по полу вместе с саквояжем и швырять о стенки; то снова забиралась наверх, в койку. Устав прыгать, как заяц, то вниз, то вверх, Дженни вышла в узенький коридор.

Глуховатый голос слышался из-за соседней двери. Это была каюта Макфернея. Шотландец не то читал книгу вслух, не то разговаривал с кем-то. С кем он так беседует? Дженни долго стояла в коридоре. Вдруг откатом волны судно сильно рвануло куда-то вбок, дверь каюты мистера Макфернея распахнулась сама собой, и Дженни неожиданно для себя влетела в каюту.

Мистер Макферней сидел у стола, склонившись над мелко исписанными листками. Он даже не оглянулся. Внимательно глядя на свои листки, шотландец бормотал вслух какие-то непонятные слова: «Санда... Сакра-Чунда...»

- Простите, мистер Макферней!.. - сказала Дженни.

Макферней обернулся и увидал ее смущенные глаза.

Он улыбнулся.

- Отлично! - сказал Макферней. - Вы можете заходить ко мне и без качки, мисс Гаррис.

- Спасибо, мистер Макферней! - Дженни убежала.

Только на десятый день утихло волнение на море. Ветер спал. Небо на закате было сине-оранжевое, воздух заметно потеплел. Когда зашло солнце, в море заплясали светящиеся рыбы.

Дженни долгими часами теперь сидела на палубе, глядела на море. Так недавно оставленная Англия уже казалась ей чужой, бесконечно далекой, ушедшей куда-то далеко за пятидесятую параллель, за грань холода и бурь. Все чаще вспоминала она Индию, места, где родилась и провела первые годы жизни.

Дженни помнила белую ленту каменистой дороги, уходившей от стен их форта вниз по склону горы, темный мох на ребрах невысоких гор, плоские крыши горного селения. Она помнила большой внутренний двор их индийского дома, бассейн во дворе и индийских прачек у бассейна, - говорливых полуголых парней, весь день бивших у воды вальками. Она помнила свою няньку - пожилого индуса в синей чалме, с кроткими глазами, и кормилицу с убором из стеклянных бус на лбу и на груди; и как нянька и кормилица до четырех лет таскали ее на руках, а ординарец отца, суровый сикх с черной бородой, сажал ее в седло и водил на коне по двору. Дженни помнила волан - твердый маленький мяч, которым она играла в детстве, и круглую площадку перед домом, обсаженную платанами. Она помнила праздник «рождения непорочного Кришны», так походивший на христианский праздник рождества, белые сахарные фигурки слонов, пони и обезьян, которыми индусы в этот день дарили друг друга, и порошок, которым они по обычаю обсыпали детей, пряный розовый порошок, так сладко пахнувший... Она помнила мохнатые рубашки пальм, колючую преграду кактусов позади сада, горячий ветер из степи, от которого прятались все в доме, и бледное лицо матери. Мать всегда грустила в Индии, у нее никого не было в этих местах, ни родных, ни знакомых; ее мучил горячий воздух Азии и пыль, она всегда мечтала о родине, о зеленых лугах Англии, о свежести и прохладе родного Норфолька. Мать грустила и кашляла: у нее была чахотка. Отца перевели в Аллигур, британский форт в самом сердце Индии, вблизи Дели, а они с матерью уехали в Англию; Дженни тогда было девять лет. Мать уже ничего не могло спасти, - она скоро умерла. Дженни осталась в Англии одна, без родных. Два с лишним года она провела в холодном, неуютном пансионе миссис Честер, где ее мучили длинными наставлениями за столом, из окон тянуло холодом и скукой, деревья в парке были так долго в снегу, и к концу зимы начинало казаться, что весна уже никогда не придет. А теперь капитан Бедфорд, старый друг отца, вез ее в Аллигур, в Индию.

Дженни часами сидела на палубе и смотрела на море, на отсветы солнца на воде.

Март кончался. «Оливия» прошла Канарские острова. Становилось все теплее, море было нежно-изумрудного цвета, ветер с суши полон ароматов.

«Еще два месяца, - думала Дженни. - Два месяца, и я увижу отца».

Глава четырнадцатая. ШОТЛАНДЕЦ МАКФЕРНЕЙ

Много дней «Оливия» шла в виду африканских берегов.

У Фритауна их снова трепала буря. Огромные волны перекатывались через палубу «Оливии». Все, кто мог, попрятались по каютам. Обедали сидя на саквояжах, тарелки с бараниной держали на коленях. Все злились: качка надоела. К тому же кормить стали прескверно, - запас свежих овощей на «Оливии» кончился.

Один лишь майор Бриггс пребывал в прекрасном самочувствии. В качку он пил столько же, сколько в тихую погоду. Хмелея, Бриггс еще сильнее багровел; лоб и щеки у него наливались кровью, но в ногах майор оставался тверд. Ровным громыхающим шагом он проходил вдоль всей верхней палубы, от носа к корме, и, уверенно подняв пистолет, целился в чаек, улетающих от бури.

- Одна!.. Две... - считал майор сбитую выстрелом птицу. Бах! Бах-бах!.. - Три... Четыре...

Вот так он расстреливал кафров в Южной Африке, когда еще молодым лейтенантом начинал свою службу королеве.

Потом Индия, поход 1848 года. Замиренных индусов Бенгала майор вел на немирных индусов Пятиречья. Брал крепость Мултан, а потом расстреливал и вешал одинаково и мирных и немирных.

После Индии - Крым, Восточная война. С Девяносто третьим шотландским горнострелковым полком Бриггс, в чине капитана, проделал всю Крымскую кампанию. Выдерживал натиск храбрых русских матросов под Балаклавой, был тяжело ранен в ногу под Севастополем и долго потом отлеживался в госпитале, в Дувре, где квартировал его полк.

Весною 1857 года шотландских горных стрелков послали в Шанхай усмирять несговорчивых китайцев, поддержать на дальнем азиатском востоке престиж Британской империи, так сильно подорванный на Черном море во время Крымской войны. Бриггс не захотел ехать в Китай и запросился в Индию. И вот, в марте 1857 года его назначили сопровождать на борту наемного транспорта «Оливия» батальон пехотного полка, направляемый в Бомбей, на постоянную службу.

- Бомбей? Отлично! - хрипел майор, беседуя с длинным унылым пастором Ленгстоном и с капитаном Бедфордом в корабельной столовой за трубкой крепкого зеленого табаку. Качка то утихала, то снова усиливалась, граненые судовые стаканы, подпрыгивая, ездили по столу. - Бомбейская армия - лучшая в Индии. Это не Бенгал, где офицеры с сорок второго года спят с пистолетами под подушкой! Вспомните, кто не хотел стрелять в сикхов под Мултаном и развалил даже бомбейские полки, прибывшие нам на выручку?.. Бенгальцы!.. Кто в бирманский поход отказался ехать морем в Бирму? Опять они, бенгальцы, Тридцать восьмой пехотный!.. И вышли сухие из воды; только тринадцать человек повесили из всего полка... Рота за роту, полк за полк - у них одна круговая порука. Я счастлив, что нас назначают в Бомбей!

Капитан Бедфорд согласно кивал головой. Он тоже был доволен.

Генри Бедфорд сумел дослужиться до чина капитана, ни разу за пятнадцать лет не перешагнув ров, отделяющий город Бомбей от окрестных джунглей. Все убранство его бомбейского дома, ливреи слуг, блюда, подающиеся к обеду, - ничем не отличалось от убранства любого среднего дворянского дома на родине, в Англии. На рождество к столу подавался пудинг, точно такой же, как в доброй старой Англии - настоящий рождественский пудинг с миндалем и изюмом и жирный гусь с яблоками.

Капитан привык к своей спокойной жизни в Бомбее, к уютному дому, к тому, чтобы слуга-индус на обходах нес над ним зонтик, а двое босых слуг бежали впереди, для защиты от змей. Он любил обеды в офицерском собрании, где повар с изумительным искусством умел сочетать добрый британский бифштекс с пряной индийской приправой, а после обеда подавали такое вино, какое подают только в Бомбейском артиллерийском... Капитан думал: «Эта жизнь будет тянуться бесконечно, безоблачной, радостной, спокойной полосой...» А Индия?.. Индусы?..

Бедфорд глубоко был уверен, что вся Индия существует только для того, чтобы доставлять англичанам изюм и рис для их рождественского пирога.

- Спокойствие, Дженни! - любил повторять капитан Бедфорд. - Скоро приедем на место.

Теплые капли сырости оседали на платье, на снастях, на разогретых медных поручнях палубы; по ночам в море светились летающие рыбы. Большая Медведица пропала в небе, и Дженни долго искала Южный Крест; ей показали несколько ярких крупных звезд прямо по курсу корабля.

На палубе было скользко от сырости; капитан велел разостлать от борта к борту веревочную сеть, чтобы нога не скользила при ходьбе. Легкий, как тень, шотландец Макферней, в своей белой войлочной шляпе с завернутыми назад полями, с мешком и палкой, как путешественник в походе, шагал от борта к борту. Пес Сам плелся вслед за ним на коротких кривых ногах, тыкаясь в палубу уродливой мордой.

Легким размашистым шагом, маленький, сухой и ловкий Макферней мерял «Оливию» много раз от носа к корме и обратно.

Как-то раз Дженни попалась ему навстречу и отступила в сторону, чтобы дать дорогу. «Что у вас там, в вашем дорожном мешке, мистер Макферней?» - хотела спросить Дженни, и не решилась... Она стояла перед ним, тоненькая, робкая, в зеленом платьице, в светлых косах, аккуратно перетянутых шелковой клетчатой лентой. Макферней успел разглядеть ее глаза, застенчивые и любопытные.

- Добрый день, мисс Гаррис! - сказал Макферней и улыбнулся ей приветливо, как улыбался своим друзьям на нижней палубе.

Только поздно ночью, когда поднималась к зениту молодая луна и светящиеся полосы и брызги на море начинали бледнеть в ее белом, непривычно ярком для северян свете, Макферней спускался к себе. И тогда Дженни вновь слышала странные слова, доносившиеся из его каюты:

«Дар-Чунда... - слышала Дженни, - Сакра-Чунда - Дар... Бхатта-Бхаратта»...

Скоро ветер стих. Паруса бессильно повисли. «Оливия» колыхалась на слабой волне, почти не подвигаясь вперед. Настали мертвые дни, штиль.

Неизвестно откуда на палубе появились крысы. Может быть, на крыс оказывала действие теплая погода, духота, безветрие, оскудение продовольственных запасов на судне, - кто знает? Но только каждый день их становилось все больше. Крысы ползли изо всех щелей и скоро так осмелели, что начали нападать на людей. Каждое утро в кают-компании рассказывали друг другу страшные истории: крыса откусила поваренку ухо, две огромные седые крысы напали на самого помощника капитана и обратили его в бегство; всю ночь крысы резвились в кубрике и объели у боцмана сапоги и кожаную куртку.

Бедного Макфернея тоже одолевали крысы. Он боялся не за себя: крысы грозили проесть его таинственный мешок. Кожу крысы грызли с особенной охотой. Макферней стал брать свой мешок даже в кают-компанию и за обедом пристраивал подле себя.

- Что вы так усердно бережете? - сухо спросил его майор Бриггс.

- Это мои корни, - рассеянно ответил шотландец.

Бриггс с презрением посмотрел на толстый кожаный мешок, набитый, должно быть, сухими корнями.

«Ботаник!» - подумал майор.

Как-то ночью Дженни услышала спросонок, что кто-то хлопает дверьми и ходит по коридору. Сам повизгивал тихонько, стучал когтями по полу; потом все затихло. Дженни не спалось, она встала, вышла в коридор... В соседней каюте никого не было. Дженни поднялась по лесенке наверх. На палубе было пусто, молодая луна светила ярко, как в Англии на севере в полнолуние. Неожиданный порыв ветра бросил Дженни прямо в лицо несколько белых квадратиков плотной бумаги, исписанной какими-то значками. Сбоку, из-за судовых шлюпок, до нее донеслось глухое рычание. Дженни повернула туда. Она увидела бедного Макфернея, мирно уснувшего подле шлюпки. Его кожаный мешок лежал рядом. Шотландец хотел уберечь свой мешок от крыс, но не уберег его от ветра. Неожиданно налетевший ветер шевелил листками бумаги, выпавшими из мешка, и разносил их по палубе. Сам глухо рычал у ног хозяина, не смея будить его.

- Мистер Макферней! - сказала Дженни и легко коснулась плеча шотландца. - Мистер Макферней, проснитесь, пожалуйста!

Макферней проснулся и сразу сел. Палуба вокруг него, точно хлопьями снега, была усыпана белыми листками.

- Мои корни!.. - сказал Макферней. - Великий бог, мои корни!..

Он бросился собирать листки.

- Я вам помогу, мистер Макферней, - сказала Дженни.

- Благодарю, мисс Гаррис, благодарю!.. - Руки у Макфериея дрожали. - Корни, мои корни!..

Он торопливо складывал листки обратно в мешок.

- Какие корни?.. - Дженни ничего не понимала. Она видела только плотные квадратики белой бумаги, исписанные непонятными значками: точки, кружки, стрелы, короткие и длинные черточки.

- С каким трудом я добывал их, мисс Гаррис! - сказал Макферней. - Я исходил все дороги и тропы Верхней Индии, пробирался сквозь леса и джунгли от селения к селению Пятиречья, ночевал у пастушеских костров, в лесных хижинах, в кочевьях гуджуров. Я слушал песни народа, я заставлял стариков пересказывать мне древние предания. Вот что я записал!

Макферней протянул свои бумаги, исчерченные непонятными значками.

- Двенадцать лет работы и скитаний заключены в этих листках, мисс Гаррис!.. Я записывал слова разных племен условными значками, понятными только филологам. «Небо», «земля», «отец», «облако», «воин», «огонь», «путь», «человек», «дерево»... Слова эти почти совпадают у многих индийских народов и все вместе восходят к санскриту, древнему языку Индостана. Англичане, придя завоевателями в Индию, думают, что они покорили полудикое невежественное племя. Они ничего не хотят знать о культуре того народа, который обокрали. Мои листки расскажут им правду. Тысячевековая культура отразилась в этом языке... Санскрит - язык, более богатый, чем латынь, более совершенный, чем греческий, и родной брат и тому и другому!.. Вот они, корни слов!..

Листки дрожали в руках у Макфернея.

- Я все соберу! - сказала Дженни. - Не беспокойтесь, мистер Макферней, ни один не пропадет.

Она побежала к борту за разлетевшимися листками.

Майор Бриггс в эту минуту вышел на палубу. Ровным громыхающим шагом он прошел к носу и остановился.

- Что за чертовщина? - спросил майор.

Он поднял с палубы маленький квадратик бумаги и поднес его к самому носу.

- Это что за значки?

- Транскрипция, - объяснил Макферней. - Это мои записи. - Он хотел взять у майора свой листок.

- Что? Транскрипция? - майор отвел за спину руку с крепко зажатым в ней кусочком бумаги. - Извините, мистер Макферней, но я вам вашей транскрипции не отдам. Я отвечаю за судно, уважаемый мистер Макферней, и я должен знать, что означают эти значки. Я должен прежде выяснить, не угрожают ли они престижу королевы и целостности Британской империи.

И майор, повернувшись по-военному, загромыхал по доскам палубы обратно к себе.

Дженни неспокойно спалось остаток ночи. Смутная тревога томила ее. Бриггса Дженни возненавидела с первого дня: хриплый голос майора, его тяжелая громыхающая походка и красные, как непрожаренный бифштекс, щеки приводили ее в трепет. Утром Дженни долго бродила по судну. С кем поговорить о том, что случилось вчера на палубе? Она постучалась к Бедфорду.

Генри Бедфорд сидел за походным столиком и писал. Он поднял на девочку удивленные глаза.

- Что такое, Дженни? - спросил Бедфорд.

Карие глаза Дженни были полны беспокойства, а косы - в непривычном беспорядке.

- Ехать наскучило?

- Нет, мистер Бедфорд, не то.

Девочка рассказала капитану о шотландце и о майоре Бриггсе.

- Спокойствие, Дженни! - сказал Бедфорд. - Просто ночная суматоха из-за крыс.

Он прошел в каюту майора.

Бриггс сидел над листком бумаги и яростно курил трубку.

- Дорогой Бедфорд, не можете ли вы объяснить мне, что это значит?

Он протянул Бедфорду листок, исписанный непонятными значками.

- Я все узнал, - сказал педфорд. - Этот Макферней не ботаник. Он филолог.

- Филолог? Тем хуже для него! А что, собственно говоря, это значит, Бедфорд?

- Филолог... - Бедфорд помедлил. - Это... это человек, который изучает разные языки... разные слова, что ли.

- Вот-вот, разные слова!.. Он разговаривает с матросами. Он беседует с поварами!.. Третьего дня он весь вечер провел на нижней палубе, говорил с моим ординарцем, и на его собственном языке!.. На ирландском!..

- Опасный человек! - сказал Бедфорд.

Майор взмахнул в воздухе таинственным листком.

- Ни одного дня! - сказал майор. - Ни одного дня я не потерплю больше присутствия этого человека на судне. Мы заходим в Кэптаун. Я велю капитану ссадить шотландца на берег, а начальник порта задержит его впредь до выяснения. С начальником поговорю я сам.

И майор решительно сплюнул на пол горькую табачную жижу.

Через два дня пассажиры «Оливии» увидели черные скалы, сильный прибой и пустынную бухту Кэптауна. Майор Бриггс самолично съехал на берег, вместе с помощником капитана судна. Он вернулся очень скоро, и сильно взволнованный. Новости, сообщенные ему начальником порта, были так неожиданны, что решительно все иные мысли, даже мысль о ненавистном шотландце, вылетели из головы майора. Он заперся с офицерами у себя в каюте.

- Бунт, - объявил майор. - Туземные войска взбунтовались в Индии. Вместо Бомбея нам приказано идти в Калькутту.

- В Калькутту?

- Да, в распоряжение командования Бенгальской армии.

Глава пятнадцатая. КАЛЬКУТТА

Теплый серый туман надолго скрыл из виду близкую землю. Когда туман рассеялся, пассажиры «Оливии» увидели красный глинистый срез высокого берега и буйную тропическую зелень над ним. Они были у Коморинского мыса.

Древняя бревенчатая деревянная башня пряталась в зелени на берегу - остаток старой фактории, выстроенной в этом месте португальцами почти три века назад. «Оливия» стала на рейде. Большой правительственный пароход, дымя широкой черной трубой, двинулся ей навстречу от берегового мола.

- Идут ли еще вслед за вами суда с войсками на борту? - спросили с парохода.

- Нет, - ответили с «Оливии».

- Приготовьтесь, мы берем вас на буксир, - просигналили с парохода.

Пароход пыхтел и стучал, посылал «Оливии» клубы грязного дыма, но все же шел быстро. Недели через три «Оливия» вошла в устье Хуггли, одного из рукавов огромной дельты Ганга. Они шли у правого берега и не видели левого, - так широк был Хуггли. Пассажиры «Оливии» столпились на палубе, глядя на незнакомые места. Дженни видела однообразный плоский берег, песчаные отмели, заваленные водорослями, омытые морским прибоем, кой-где хижины, как большие снопы лежалой соломы.

«Это ли Индия? - думала Дженни. - Где же пальмы?»

Показались и пальмы на другом берегу. Хуггли стал уже, извилистее, пальмы веселой рощей столпились у воды, среди зелени замелькали белые европейские дома. «Оливия» долго шла вверх по Хуггли, вслед за пароходом. Потом показались низкие индийские бенгало, сады, еще поворот, - голые беленые стены восьмиугольного форта, пушки и военные суда в порту.

- Вот и Калькутта! - сказал капитан Бедфорд.

В первый день Дженни ничего не увидала в Калькутте: ее пронесли в закрытых носилках, сквозь тесноту, говор и крик центральных улиц, в европейскую часть города. Капитан Бедфорд отправил Дженни к своей дальней калькуттской родственнице миссис Пембертон, а сам поехал в штаб.

Дом Пембертонов стоял в большом саду за зеленой оградой. По англо-индийскому обычаю все слуги в доме вышли гостье навстречу. Миссис Пембертон и ее сын Фредди дожидались у дверей. Фредди был в синей курточке с белым атласным воротником; миссис Пембертон - в легком белом кисейном платье, с низкой талией и пышными буфами, как носили дома в Англии лет за пять до того. Низкий дом был окружен верандой, а веранду прикрывали занавески из тростника, украшенного бусами. Все колыхалось и слегка звенело под ветром.

- Сегодня хорошо, не жарко, ветер с моря, - сказала миссис Пембертон.

Она повела Дженни смотреть внутренние помещения дома. В полутемных комнатах было прохладно, на чисто выметенных глиняных полах лежали пестрые травяные половики - циновки, как их здесь называли. Маленькая Бетси, грудная дочка миссис Пембертон, висела в люльке в своей комнате, под белой кисейной сеткой.

- Москиты замучили Бетси, - сказала миссис Пембертон.

Подле двери, на половике, сгорбившись и скрестив ноги, сидел нянька - немолодой индус с серьгой в ухе. В уголке дремала на полу молодая кормилица. У самой люльки сидела на корточках третья служанка и дергала шнур большого веера, укрепленного под потолком на деревянной раме.

Маленькая Бетси заплакала, и миссис Пембертон прикрыла дверь.

На обед подали рыбу, зелень, бананы, тушеное мясо и сладкий рис. люда приносила молодая горничная-индуска в белом кружевном переднике и кружевной наколке на гладких черных волосах. Дженни никак не могла съесть всего, что ей накладывали в тарелку.

- У нас прежде была плохая горничная, - пожаловался ей Фредди. - на разорвала на куски и закопала в землю замечательную куклу - подарок дяди Джона.

- Бог мой, от нашего Джона уже больше месяца нет писем, - вздохнув, сказала миссис Пембертон.

Самого мистера Пембертона не было дома: он уехал в порт по срочному делу. Миссис Пембертон была рассеяна и весь обед почти ничего не говорила.

После обеда Фредди повел Дженни в сад.

- Мама очень грустна, - сказал Фредди. - Она боится за дядю Джона. Он уехал воевать с бунтовщиками.

Лейтенант Джон Томсон, младший брат миссис Пембертон, с самого начала восстания был отправлен в Ауд, в глубь страны.

В саду было тихо; зато в просторном дворе непрерывно шумели и суетились слуги. Белые и розовые магнолии цвели повсюду: и у террасы, и под окнами, и на пороге кухни. Среди полуголых слуг-индусов странным казался солдат-шотландец в полной кавалерийской форме: синяя куртка с медными пуговицами, высокая шапка в темных перьях и короткая шотландская юбочка над высокими сапогами кавалериста. Солдата с начала восстания приставили к дому миссис Пембертон для охраны.

Вечером из штаба приехал Бедфорд. Он привез новости.

«Командующего армией нет, - сказали ему в штабе. - Он еще в марте уехал в Симлу охотиться за тиграми».

Помощник командующего, генерал Герсей, растерялся. Связь с Верхним Бенгалом прервана. Почтовые кареты не ходят. На много миль за Аллахабадом повалены телеграфные столбы, перерезаны провода, сообщения нет.

Туземная Бенгальская армия восстала вся, как один человек. Крестьяне заодно с повстанцами. Верхний Бенгал и Ауд в огне. Древняя столица отложилась. Повстанцы провозгласили шаха Дели главою нового правительства.

Что предпринять? Генерал Герсей шлет телеграммы своему начальнику, генералу Ансону в Симлу, но ответа не получает.

Куда девался Ансон? Неужели он так долго охотится на тигров? Может быть, телеграммы до него не доходят? Генерал-губернатор Индии, лорд Каннинг, шлет кружные телеграммы в Амбаллу, генералу Барнарду, с просьбой переправить их Ансону. Молчит и Барнард.

В такой момент командующий Бенгальской армией - он же верховный главнокомандующий всеми тремя армиями Индии - потерялся неизвестно где.

Восстание охватывает все новые и новые области. Неспокойно и в Джанси, и в Сатара, и в Хайдерабаде. Раджпутана ненадежна, в Пенджабе брожение. Крепко держатся пока только Мадрас и Бомбей. Но никто не знает, что может принести завтрашний день.

- Святые небеса! А Калькутта? - сказала миссис Пембертон, выслушав Бедфорда. - Неужели и нам грозит то же самое?

- Спокойствие, дорогая!.. На помощь Калькутте идут европейские войска.

Прибытия «Оливии» с британскими стрелками и пушками в штабе ждали с большим нетерпением. Бедфорду сказали, что он может каждый день ждать приказа о выступлении в глубь страны. Но Дженни капитан об этом до поры до времени ничего не сказал.

На ночь Дженни отвели большую полутемную комнату с окном на веранду. Дженни уснула крепко, а утром ей рассказали, что ночью под самое окно кухни подбежал шакал, и повар отогнал его, швырнув сандалию в окошко. Никого в доме это не удивило: шакалы здесь постоянно бродили вокруг домов по ночам и выли, как собаки.

Глава шестнадцатая. УХОД ПАРИИ

Утро прибытия «Оливии» в порт было для майора Бриггса очень хлопотливым, но на этот раз Бриггс не забыл о Макфернее.

В полдень к нему пришел сержант Флетчер с таинственным сообщением.

- Пошел переодеваться, сэр! - доложил сержант.

- Наворачивает чалму под шляпу! - шептал он минуту спустя. - Посмотрите на него, сэр, он похож на туземца, одевшегося англичанином!..

- Тем лучше, тем лучше!.. - прохрипел майор.

Сошедший на берег Макферней, в своей широкополой шотландской шляпе поверх индусской чалмы, защищающей голову от жестокого калькуттского солнца, с темным как бронза лицом, в сандалиях, с мешком за плечами, действительно походил на индуса, одевшегося по-европейски.

Майор тотчас послал сержанта к начальнику калькуттской полиции.

Шотландец неторопливо побрел по улицам знакомой Калькутты, сквозь толчею Читпур-базара, мимо улицы Башмачников и улицы Ткачей, к площади Звезды, где был у него знакомый перс, продавец книг.

Войдя под навес персидской лавки, Макферней долго рылся в старинных связках книг, пахнущих кожей и пылью. Сам успел уснуть на улице у дверей. Когда шотландец вышел из полутемной лавки и зажмурился от ослепительного солнечного света, к нему подошли два полисмена.

- По распоряжению начальника полиции! - сказал один из них и положил руку на плечо Макфернея.

Шотландца повели. Мгновенно собралась толпа. Продавцы табака, ковров, орехов, бананов, рыбы, бросая свой товар, выбегали из лавок. Сам проснулся и кинулся вслед. Бедный пес! Он опоздал, он не смог пробиться сквозь плотную толщу босых ног: такая толпа собралась посмотреть, как саибы арестуют саиба.

Вся джелхана всполошилась, когда на тюремный двор привели саиба. Он носил индусскую чалму под белой шотландской шляпой и был смугл лицом, - но кто же в Индии не отличит англичанина от индуса? Саибы могли думать, что им угодно, но заключенные уже с первой минуты знали, что новый пленник - европеец.

За темное лицо и светлые с сединой клочья волос под смуглым лбом индусы прозвали нового заключенного Теманг Ори - барсук. Сам он называл себя Макфернеем.

Макферней, казалось, нисколько не был огорчен тем, что попал в калькуттскую тюрьму. Он очень быстро подружился с заключенными. С тибетцами, мадрасцами, сингалезами он говорил на их собственном языке. Скоро вся джелхана знала его быстрые шаги, клочки седых волос над загорелым лбом и добрые синие глаза.

Макферней приметил Лелу в первый же день. Длинная белая юбка с каймой и белый шерстяной платок, хитро завернутый вокруг головы и плеч, отличали Лелу среди других женщин.

- Откуда ты родом, девочка? - спросил Макферней.

- Раджпутана, - ответила Лела.

Макферней кивнул головой. Он знал эту страну. Но еще ни разу до сих пор не бывал в западной ее половине, где безводные степи преграждают дорогу путешественникам, где бродят на воле еще не вполне покорившиеся англичанам племена.

Вечером Лела сидела, скрестив ноги, на плитах двора и тихонько пела:

Белым сари прикрою лоб,

Белым сари закутаю плечи.

Далек мой путь, труден мой путь, Далек мой путь до Дели...

Макферней присел подле нее и стал слушать.

Лела пела:

Леса стоят на пути.
О, Сакра-Валка!
Тигры бродят в пути.
О, Чунда-Сакра!..

Макферней встрепенулся.

- Где ты слыхала эту песню?

- В моей стране, - ответила Лела.

- И эти слова припева? Чунда-Сакра... Сакра-Валка?

Лела с удивлением смотрела на него.

- Разве ты их тоже знаешь?

- Знаю, - сказал Макферней. - И еще много других. Чунда-Натта - Дар... Бхатта-Баруна...

Лела с испугом отодвинулась.

- Ты факир?

- Нет, - сказал Макферней. - Я узнал их из песен, из старых книг.

Макферней вынул свои листки.

- А как в твоей стране, Раджпутане, называют мать, сестру, отца? - спросил Макферней.

Лела сказала.

- Небо? Звезды? Океан?

- Самудра... - ответила Лела.

Макферней записал это слово.

- У вас в стране все так говорят? - спросил он Лелу.

- О, нет! - сказала девушка. - Моя мать знала слова, которые никто не знает.

- У кого же она им научилась?

- У моего деда, - шепотом сказала Лела. - Он факир... Он знает молитвы и заклинания, каких не знает никто в нашей стране, - даже самые старые старики. Он умеет заклинать змей, летучих мышей и крокодилов.

- Отлично! - сказал Макферней. - В заклинаниях лучше всего сохраняется древний язык.

Он спрятал свои листки.

«Отсюда, из Калькутты, я пойду в западную Раджпутану», - думал он.

Шотландец, казалось, нисколько не горевал о том, что его окружают высокие стены джелханы.

Зато сильно горевала о том Лела; она пела, сидя в своем уголку:

Высоки стены джелханы!..

Ой, высоки!
Недобрые глаза у сторожа,
Ой, недобрые!
Он стал у ворот и стоит,
Неподвижный, как сухой кипарис,
Он сдвинул ноги и никуда не уходит.
Узкая полоска земли осталась меж его ступней,
Едва приметная полоска.

Человек не пройдет по ней,
И даже суслик не проскочит.
Но змейка, маленькая крылатая змейка
С полосатым хвостом и гордыми глазами
Может проползти по ней.
Я хочу стать змеей,
Маленькой крылатой змеей
С полосатым хвостом и гордыми глазами.
Я проползу меж ступней сторожа,
Вырвусь на свободу, взмахну крыльями и полечу
Далеко, далеко от стен джелханы...

Лела очень сильно тосковала по свободе.

Несколько раз она пыталась напомнить Чандра-Сингу его обещание, но он только кивал головой, расписанной черными полосами, и таинственно улыбался.

- Терпи, Лела! - говорил Чандра-Синг. - Терпи. Ты - дочь нашегоПанди.

Время проходило, и Чандра-Синг заметно веселел за своей глиняной оградой. Даже песенка его словно становилась живее. Как-то раз Лела разобрала слова, которые тихонько пел неприкасаемый:

Что вижу я там под деревом, белое, как мрамор, И круглое, как тыква?

Может быть, это сладкий плод?..

Или, быть может, чалма праведника?..

Или белый, как кость, щит священной черепахи?..

Нет, это белое брюхо англичанина, набитое белым рисом!..

По двору шел саиб в пробковом шлеме, и Чандра-Синг снова мычал невнятно и раскачивался взад и вперед, не поднимая расписанного черной краской лба: «Ннии... Ннии...»

«Берегитесь, саибы, сыны саибов!» - точно говорил он этой песней.

Вести с воли долетали к Чандра-Сингу неуловимыми путями, - с полоской индийской бумаги, переданной ловким посланцем, через таинственный знак углем на беленой стене:

«Крепость Агра восстала, английский генерал разбит...

Британцы бегут из городов и деревень Доаба...

Вся Индия поднимается, чтобы навсегда изгнать притеснителей из пределов страны».

Неприкасаемый веселел день ото дня.

- Этой ночью! - однажды шепнул Леле Чандра-Синг. - В полночь мы уйдем отсюда.

Лела не проглотила ни зернышка маиса, розданного в тот день на завтрак - так сдавила ей горло спазма волнения. Обрывком своей давно изодранной рубашки она перевязала запекшиеся раны на руках несчастной ткачихи из Бихара. «Ночью!» - твердила Лела про себя, но не решилась поделиться своей тайной с соседкой. К полудню она легла на солнечной стороне двора, обернув голову под платком мокрой тряпкой, и пролежала так весь день, до заката. Жестокое солнце палило ей ноги и спину, в ушах у Лелы звенело, мутилось сознание, - она не шевельнулась.

Тюремщик-афганец пнул Лелу ногой. Она не застонала.

- Что такое с девчонкой? - брезгливо спросил саиб в пробковом шлеме.

- Чумная или помешанная, - сказал афганец. - Лежит на солнце весь день, не шевелится. Без памяти, должно быть...

- Вынеси ее за первые ворота, Руджуф, - сказал саиб. - Если до ночи не очнется, вели увезти к чумным на свалку.

Афганец осторожно и брезгливо, как падаль, поднял худенькое тело Лелы и понес прочь.

Между наружными и внутренними воротами тюрьмы, в закоулке позади каменной будки сторожа, он положил ее на землю, чтобы на утро, если девочка не очнется, увезти ее на кладбище. Чума, частая гостья индийских тюрем, не была ему внове.

Лела пролежала между воротами несколько долгих мучительных часов. Когда стемнело и стража в последний раз обошла дворы, кто-то тихо подошел к ней. Чья-то рука сунула ей под платок измятую рисовую лепешку. Она узнала маленькую руку Макфернея.

- Спасибо, Макферней-саиб! - прошептала Лела.

В час накануне полуночи кто-то опять подошел и склонился над нею. Сильные руки подняли ее.

- Ничего не бойся! Молчи... - шепнул ей в ухо голос Чандры.

Он поставил ее на ноги, спиной прислонив к высокой каменной стене.

Лела услышала, как по стене, тихо шурша, сползает что-то. Это была веревка с двойной петлей на конце. Чандра-Синг схватил петлю, растянул ее и продел подмышки Лелы. Он свистнул тихонько, за стеной ответили таким же свистом, и Лелу начали поднимать.

- Осторожно!.. Наверху шипы!..

Лела ухватилась за гребень стены, и тотчас острый железный шип распорол ей руку. Не вскрикнув, она перекинула ноги на другую сторону. Кто-то обнял ее за плечи. «Прыгай!» - сказали ей. Лела прыгнула в темноту. И тотчас ее подхватили несколько пар рук, сняли с нее веревочную петлю. Она стояла на дне глубокого рва, окружавшего тюрьму. Минуту спустя в ров спрыгнули и Чандра и тот невидимый человек, который был на гребне стены.

Колотушка сторожа затрещала где-то очень близко. Они поползли по дну рва, нашли в боковом его скате какую-то расщелину, перебрались в темноте через дурно пахнущий ручеек стока нечистой воды и вышли на пустырь. Здесь пригнулись к земле и побежали. Скоро их обступили дома, деревья, и еще задолго до наступления рассвета они укрылись в переулках старой Калькутты, где человека, как иголку, ищи - не отыщешь.

Глава семнадцатая. В КАЛЬКУТТЕ ТОЖЕ НЕСПОКОЙНО

Прошло пять-шесть дней. Дженни уже не замечала ни вечно открытых дверей в доме Пембертонов, ни глиняного пола, ни сквозняка, ни жары, ни тростниковых занавесок. Ей казалось, что она так никогда и не уезжала из Индии.

На седьмой день утром, еще до завтрака, к Дженни в незапертую комнату торопливо вошла миссис Пембертон. Незавязанные ленты ночного чепчика в беспорядке висели у нее по плечам. Фредди, бледный, держался за ее руку.

- Джордж сошел с ума! - испуганно сказала миссис Пембертон. - Заперся у себя в кабинете и никого не впускает.

- Вчера в контору ездил, брал с собой пистолеты! - прошептал Фредди.

Дженни пошла с ними к двери кабинета мистера Пембертона, в другой конец дома.

Мистер Пембертон не ответил на стук.

- Это мы, Джордж! - молящим голосом сказала миссис Пембертон.

Что-то тяжелое звякнуло за дверью кабинета и покатилось по полу.

- Папа, открой, это мы! - закричал Фредди.

Дверь отворилась. Но мистера Пембертона Дженни разглядела не сразу. В комнате было полутемно: хозяин наглухо закрыл внутренние ставни. Рядом с дверью валялась массивная чугунная фигура охотника, которой мистер Пембертон, не надеясь на запоры, припирал дверь. Два пистолета со взведенными курками мрачно поблескивали на его письменном столе. Подле зажженной свечи лежала кучка золота и банковых билетов. Сам мистер Пембертон, отложив в сторону груду деловых писем, нервно считал золотые монеты.

- Что такое, Джордж? - растерянно спросила миссис Пембертон. - Ты все забрал из банка домой?

Мистер Пембертон поднял глаза.

- Банк ненадежен, - сказал он. - В банке готовится заговор. Весь запас золота индусы хотят объявить собственностью индийского народа.

- Бог мой, возможно ли это? - Миссис Пембертон заломила руки.

- Возможно, - сказал мистер Пембертон. - Вчера я видел телеграмму в штабе. Все золото Ост-Индской компании, которое хранилось в Индийском банке Дели, повстанцы объявили собственностью народа.

- Святые небеса! Золото Ост-Индской компании?.. Они разорят половину Англии.

Миссис Пембертон плотно прикрыла дверь и стала помогать мужу считать монеты.

- Никто не знает, что может произойти каждый день, - сказал мистер Пембертон. - Индусские грузчики в порту уже отказались грузить рис на мои пароходы. В этой стране никому нельзя доверять, даже собственным слугам.

В тот же день в доме Пембертонов уволили всю мужскую прислугу: конюхов, лакеев, поваров, садовых рабочих. В услужении оставили только женщин и подростков не старше тринадцати лет.

Мистер Пембертон ездил в штаб и просил у генерала еще двоих солдат для охраны своего дома. Один встал на страже у порога кухни, другой - у садовых ворот.

Фредди добыл себе маленький деревянный пистолет и с утра до вечера носился с ним по саду, пугая птиц.

- Я всех бунтовщиков перестреляю! - грозился Фредди.

Из дому Дженни никуда не отпускали: в Калькутте было неспокойно. После восьми вечера на улицах гасли редкие масляные фонари и город погружался в кромешную тьму: военное положение. Напуганные вестями о восстании, англичане не выходили из домов без охраны европейских слуг. Балы и собрания были отменены. Выезжая по утрам в конторы, калькуттские купцы укладывали в кареты по две пары заряженных пистолетов.

- Скоро откроются тюрьмы, и заключенные захватят лучшие дома английского квартала! - пугали британцы друг друга.

Туземный гарнизон Калькутты наскоро разоружили. Но это никого не успокоило. Офицеры и чиновники переводили свои семьи в Вильямс-форт, под защиту фортовых пушек.

- В самом форту заговор, - шептались в городе. - На монетном дворе готовится взрыв... О чем думает генерал-губернатор?

Лорд Каннинг уверял, что все спокойно. Его белое и гладкое, как мрамор, лицо оставалось на приемах таким же бесстрастным, как прежде, а супруга генерал-губернатора, леди Каннинг, каждое утро по-прежнему выезжала в своей карете на прогулку по главной аллее Приморского парка.

Беженцы из глубины страны приносили ошеломляющие вести. Вся Верхняя Индия в огне, к восставшей столице присоединяются другие города и военные станции. Отдельные кучки англичан по всей стране блокированы повстанцами. Мятежный раджа Битхурский, Нана-саиб, зовет под свои знамена мусульман и индусов Доаба - земли между Гангом и Джамной. Английский генерал Хьюг Уилер терпит бедствие в Каунпуре; войска Нана-саиба осадили его и жмут с четырех сторон; индусские пушки обстреливают Лакнау, и тамошний резидент Генри Лоуренс шлет отчаянные мольбы о помощи ко всем военным станциям Пенджаба и соседних провинций.

Лорд Каннинг наконец связался с командующим кружным путем, через Амбаллу.

- Ударить немедленно по Дели, по самому сердцу восстания! - приказывал генерал-губернатор.

Он не знал, что у генерала нет войска, что он не может сделать по стране даже короткого перехода: крестьяне отказывают в продовольствии. В каждой деревне его ждет засада, лошадей и верблюдов нечем кормить, обозная прислуга разбегается... Лорд Каннинг не знал, что англичане, осаждающие Дели, терпят большие потери, и, кажется, скоро сами превратятся в осажденных.

В конце июня замолчала Агра - старинная, хорошо укрепленная крепость на рукаве Джамны, южнее Дели.

Неужели и в Агре восстали туземные полки?

Вот когда началась настоящая паника в Калькутте.

... Мы повернем свои штыки, Мы опрокинем саибов с гор, И потопим их в море, - В море, из которого они пришли...

Власти англичан в Индии, казалось, наступал конец.

Лорд Каннинг больше никого не уверял в том, что все спокойно. Он посылал отчаянные письма в Лондон, требовал войск. Войск из Бирмы, из Персии, с Цейлона. В Бомбее выгружались мадрасские стрелки, - лорд Каннинг просил срочно переправить их в Калькутту. Транспорты с британскими войсками отплывали из Лондона в Шанхай кружным путем, вокруг Африки, - лорд Каннинг слал срочные отношения в Кэптаун и на Коморинский мыс с просьбой останавливать в пути все военные суда с войсками на борту и направлять их к нему в Калькутту.

«Нам очень нужны европейские войска. Но если европейцев нет, - шлите хоть малайцев», - писал он в Коломбо, на остров Цейлон.

Командование растерялось. Оно рассылало один приказ, а через два дня отменяло его другим. Капитана «Оливии» так торопили у Коморинского мыса, а сейчас корабль вторую неделю стоял, не выгружаясь, в калькуттском порту и ждал новых распоряжений.

Лорд Каннинг никак не мог решить вопрос: отправлять прибывших на «Оливии» солдат в мятежный Бенгал или оставить их для защиты самой Калькутты.

В последних числах июня из Бирмы, наконец, прибыл в Калькутту полк европейских солдат, переправленный из Рангуна. Вскоре вверх по Хуггли поднялись паровые суда с мадрасскими стрелками. Командовал стрелками Джордж Нэйл, - тот самый, который во время недавней войны с Россией служил под началом сэра Роберта Вивьена в англо-турецких частях на Черном море, учил турок обращению с британским оружием, а сам учился у них жестоким турецким приемам расправы с покоренными и пленными.

Калькуттцы повеселели: помощь, наконец, начинает подходить.

Прошло еще несколько дней, и майор Бриггс увидел на ступеньках калькуттской пристани свой шотландский полк, хайлэндских горных стрелков, старых знакомых по севастопольской кампании. Хайлэндцы плыли в Китай, но их перехватили в пути и вместо Шанхая повезли в Калькутту.

Индусы-носильщики в порту раскрывали рты, глядя на короткие юбки шотландских стрелков, на их рыжие бороды и голые коленки.

- Женщины? Или дьяволы? - пугались индусы. - Нет, ни те, ни другие. Должно быть, какие-то еще невиданные в наших местах полулюди-полузвери.

Майор Бриггс получил в штабе назначение в свой старый полк. Джордж Нэйль раньше других отплыл со своими мадрасцами вверх по Гангу. Нэйл торопился, он хотел поскорее применить при усмирении индийского восстания уроки, полученные им у турок.

Так продолжалось недели полторы. Капитан Бедфорд ждал приказа о выступлении. Дженни сидела взаперти за тростниковыми занавесками пембертоновской веранды. Еще в первый вечер их прибытия в Калькутту в дом Пембертонов прибежал Сам, пес шотландца Макфернея. Должно быть, он нашел путь по следу мистера Бедфорда. Сам жалобно визжал и терся о ноги Дженни, точно прося ее о чем-то. Дженни приютила собаку у себя.

Прошло еще дня три. Рано утром солдат, охранявший наружные ворота дома Пембертонов, увидел перед собой индусскую девушку-подростка в длинной белой запыленной юбке, в белом платке, прикрывшем черные кудрявые косы, в браслетах из синих стеклянных бус на обеих руках.

Солдат нахмурился. Ему строго было приказано никого из туземцев за ограду не пускать.

- Зачем ты в сапогах? В такую жару! - тоненьким певучим голосом спросила девушка.

Солдат ничего не ответил.

- Сними сапоги! - сказала девушка. - Ноги сопреют.

Солдат переступил с ноги на ногу.

- Проходи! - хмуро сказал солдат.

- Я тебе говорю: сними! - настаивала девушка. - Хочешь, помогу?

В ту же секунду она лежала ничком на песке у ног солдата, ухватившись за правый сапог.

- Прочь! - сказал солдат, отряхая ногу. - Уходи, негодная девчонка!

- Ухожу! - ответила Лела. Она проскользнула между ног солдата и мгновенно исчезла в туче зеленого кустарника, обступившего зеленую ограду сада с внутренней стороны. Оглянувшись, солдат не увидел ничего, кроме пустой входной аллеи сада и кустов, разросшихся вокруг нее.

В то самое утро Дженни, проснувшись, вышла и сад. В доме еще только поднимались. В дальнем углу сада, под большим разросшимся платаном, она увидела чьи-то маленькие босые ноги. Под деревом кто-то стоял, укрывшись в густой листве.

Едва Дженни подошла ближе, смуглая рука в синем стеклянном браслете раздвинула ветви и быстрый певучий голос спросил:

- Ты Дженни, дочь Гаррис-саиба?

- Да, - ответила Дженни. И тотчас навстречу ей из-под дерева выскочила смуглая девушка-индуска.

- Твой друг Макферней-саиб заперт в джелхане! - быстрым шепотом сказала девушка. - А ты гуляешь по саду и ничего не знаешь, ай-ай!.. - Девушка всплеснула руками. - Сегодня его будут судить на суде саибов. А что, если судья велит бить его плетьми до трехсот раз? Или назначит испытание рисом?.. Скорее иди, спасай своего друга!

- Мистера Макфернея будут судить? За что?

- За то, что он добр и дружит с нами... За то, что он говорит с нами на нашем языке. За то, что он жалеет наш народ, - торопливо говорила девушка. - Саибы не любят этого.

- Где же он? Как мне найти его?

Звонкий мальчишеский голос в эту самую минуту прозвучал под деревьями неподалеку, послышался топот детских ног. Это Фредди катил по саду свой обруч.

Девушка тотчас исчезла в густой листве.

- Где же я найду мистера Макфернея? - еще раз растерянно спросила Дженни.

- В джелхане! - ответил ей из листвы придушенный шепот. - На базаре спроси, где джелхана. Всякий скажет.

Вернувшись в дом, Дженни собрала все деньги, какие у нее были: двухфунтовую бумажку, когда-то подаренную отцом, четыре серебряных шиллинга и немного мелкой монеты. Сам, точно поняв что-то, ткнулся ей в колени толстой печальной мордой. Дженни привязала ремешок к ошейнику собаки и вышла с нею за ограду.

Миссис Пембертон хватилась Дженни только ко второму завтраку. Где Дженни? Слуги обыскали дом и сад, - Дженни нигде не было. Маленькая гостья потерялась! В три часа дня капитан Бедфорд прислал своего ординарца с известием: приказ о выступлении получен, надо готовиться к отъезду. Дженни не нашлась и к обеду.

- Ее похитили заговорщики индусы! - объявил мистер Пембертон. К половине седьмого миссис Пембертон уже лежала в своей комнате с уксусной примочкой на лбу. В семь часов явился сам Бедфорд.

- Спокойствие, Маргарет! - сказал капитан, увидев растерянное лицо миссис Пембертон и, не спросив ее ни о чем, прошел в гостиную.

На помощь к нему скоро пришел майор Бриггс, и оба уселись над картой.

Мистера Бедфорда назначили сопровождать поезд тяжелых осадных орудий, отправляемый из Калькутты на Помощь британским войскам, осадившим Дели.

Предстояло выбрать маршрут следования поезда, а это было не так просто.

Бриггс, ползая с трубкой по карте Индостана, усыпал крепким зеленым табаком всю северную половину полуострова, захватил и Непал, и даже кусок Бирмы.

- Сложнее всего - Верхний Бенгал! - огорчался Бедфорд.

- Ауд и соседние провинции еще сложнее, - хрипел Бриггс.

- Спокойствие, дорогой майор, - твердил Бедфорд. - Давайте по порядку. Динапур?

- В Динапуре взбунтовался Тридцать второй пехотный.

- Так. Пошли обходом. Бенарес?

- В Бенаресе брожение.

- Там ведь есть полроты британских солдат!

- Была! - возразил майор. - Мы не знаем, что с нею сталось.

- Дальше! Аллахабад?

- Из Аллахабада добрые вести. Там! уже прошел со своим отрядом Джордж Нэйл.

- Значит, от Аллахабада идем сушей, к северо-западу, насквозь через Доаб. Как обстоит на левом берегу Джамны?

- Погодите! Тут еще Лакнау по пути.

- В Лакнау, дорогой майор, дела нехороши. Британский гарнизон блокирован мятежниками.

- Великий бог! - простонала миссис Пембертон. - Наш Джон в Лакнау!..

- Спокойствие, Маргарет!.. На выручку нашим силам в Лакнау спешит генерал Хавелок.

- Он уже давно спешит. И все не может дойти.

- Это не так просто, дорогая. Все военные станции взбунтовались на его пути. Что же у нас дальше?..

- Аллигур.

- Да, Аллигур, и мой друг Дик Гаррис. А где же Дженни? - вдруг вспомнил Бедфорд. - Мы еще не решили, как с нею быть.

- Дженни?.. Я... я не знаю, где она, - с усилием выговорила миссис Пембертон.

В эту самую минуту Дженни появилась на пороге гостиной.

- Я нашлась, миссис Пембертон! - сказала Дженни.

Соломенная шляпа Дженни сбилась на затылок, ленты висели незавязанные, оборки платья измялись и запылились, точно она подмела ими половину Калькутты. Но лицо Дженни сияло. Ей удалось выручить из тюрьмы Макфернея.

Шотландец представил суду документы: Аллан Макферней родом из Эдинбурга. Однако обвиняемый был темен лицом, как слишком зрелый плод банана, а толпа туземцев, собравшаяся под дверьми суда, приветствовала его, как приветствуют индусы своего ученого человека - «пундита». Судья был смущен. Индусского происхождения, в сокрытии которого обвинялся Макферней, никто доказать не мог. Один только темный цвет кожи еще не является преступлением, даже по британским законам в Индии. Как быть?.. И тут явилась Джеральдина Гаррис, британская подданная, с поручительством за обвиняемого. Два фунта стерлингов, предложенные ею в залог за Макфернея, показались судье, несмотря на несовершеннолетний возраст поручительницы, достаточно солидной суммой.

Судья отпустил Макфернея на свободу «впредь до выяснения всех обстоятельств дела».

- Хорошо, что ты нашлась, Дженни! - сказал мистер Бедфорд. - Аллигур нам по пути. Каковы вести из Аллигура, Бриггс?

- Из Аллигура вестей нет.

- Значит, там все спокойно. Собирайся, Дженни, я отвезу тебя прямо к отцу.

- Бог мой! - простонала миссис Пембертон.

- Спокойствие, Маргарет! Будьте британкой. Охрана у нас надежная: пятьсот стрелков королевской пехоты. Будь готова, Дженни, мы выступаем завтра в шесть утра.

Глава восемнадцатая. ВЕСЕЛЫЙ ТОЧИЛЬЩИК

Чандра-Синг привел Лелу в узкий переулок за водокачкой. Здесь он смыл со лба черные полосы парии и обернул голову синей полосой ткани - обычный убор крестьянина Нижнего Бенгала.

Чандра взял Лелу за руку и повел узкой улицей, мимо стен калькуттского Арсенала, к Главному Базару.

День еще только начинался. В богато разубранных лавках раскладывали товар купцы. Пышные ковры занавешивали входы в лавки, цветущее дерево с ветвями и листьями начиналось на одном ковре и продолжалось на соседнем; павлиньи перья распускались на другом; на нежно-желтом ворсистом поле третьего цвели красные квадратные розы. Здесь были ковры Измира и ковры Каджраха, ковры Ирана и Бухары. Серебро и чернь спорили светом и тенью на рукоятках кинжалов; художник, склонившись у входа в лавку, тонкой кистью чертил по ткани, выводя все тот же, из столетья в столетье повторяющийся узор: лепестки розы, хвост дракона и его изогнутые лапы. Здесь был шелк матовый и синий, блистающий, как кристаллы в серебре, была многоцветная парча и шали белой шерсти, знаменитой кашмирской шерсти, белоснежной и легкой, как лебяжий пух.

- Не сюда! - сказал Чандра-Синг. Он вел Лелу дальше.

Они вышли на небольшую, заставленную навесами лавок пятиугольную площадь, похожую на звезду. От площади, как пять лучей звезды, расходились пять узких улиц: улица Медников, улица Кузнецов, улица Шерстобитов, улица Седельников, улица Гончаров. Шум оглушил Лелу, голоса, скрежет и стук. Медники стучали в свои тазы и тарелки, кузнец гулко бил молотом по маленькой переносной наковальне.

- Подайте, подайте голодному! - кричали нищие.

- Деньги, деньги меняю! - выкликал меняла, сидя на земле у большой кучи серебряных и медных монет; водоносы предлагали воду из кожаных мехов, позвякивая медными чашками над ухом проходящих; продавец пшеницы сыпал зерно на медную тарелку весов, отгоняя нищих и воробьев.

Притихнув, слегка оробев, Лела шла вслед за Чандра-Сингом.

В седельном ряду Чандра-Синг остановился. Приглядевшись, он подошел к одной из лавок и молча стал выбирать среди товара, повешенного у входа, кожаный мех для воды.

- Ты задумал стать водоносом, Чандра? - окликнул его из лавки низкий гудящий голос.

Черная с проседью борода шорника просунулась меж конских хомутов, повешенных над дверью.

- Вода в жару - ходкий товар! - лукаво крикнул в ухо шорнику Чандра. - Приходи в ашхану, к старому Патхи-Лаллу, все узнаешь.

Он выбрал небольшой мех с нашитыми поперек белыми полосами и протянул хозяину деньги.

Но шорник отвел рукой его руку.

- Рассчитаемся в ашхане, - улыбнувшись, прогудел шорник.

Чандра-Синг с Лелой пошли дальше.

Они остановились в восточном углу площади. Из низких растворенных на улицу дверей ашханы шел вкусный запах. Чандра-Синг вошел. Спустив платок до самых бровей, Лела пробралась вслед за ним и села в уголку, на земле.

- Салаам!.. - прижав руку к сердцу, к губам и ко лбу, хозяин ашханы еще издали приветствовал Чандра.

Чандра-Синг молча приложил ладонь к груди, улыбнулся и сел на пол, поближе к хозяину.

Хозяин был плешивый, коротконогий, с открытой розовой безволосой грудью, с сиреневым цветком за ухом. Он подмигнул Чандра, как доброму старому другу.

- Издалека идешь? - вполголоса спросил хозяин.

- Пешком дойдешь, на коне не доедешь, - загадочно ответил Чандра.

- Ворота на запоре, ров глубок? - засмеялся хозяин.

Чандра-Синг кивнул головой. Хозяин был догадлив.

- Мы давно ждем тебя, Чандра-Синг! - снова, понизив голос, сказал хозяин.

Котел с варевом кипел подле него, на железной треноге.

Хозяин приподнял крышку котла. Крепкий запах обжег Леле ноздри, даже голова закружилась. Рис с пряным красным перцем и молотым чесноком варился в котле.

- Сначала еда, потом беседа! - подмигнул хозяин и разлил кишари по медным плошкам. Лела и Чандра начали есть, а хозяин подозвал к себе слугу в плоской малиновой шапочке и быстро сказал ему несколько слов. Слуга убежал. Лела слышала, как его босые ноги протопали по земле за тонкой стенкой ашханы.

Торопясь, Лела глотала крепко пахнущую перцем похлебку. Хозяин смотрел на нее.

- Сестра? - спросил хозяин.

- Дочь. - Чандра улыбнулся.

- Ты молод, Чандра, для такой дочери.

- Дочь друга, - объяснил Чандра-Синг, - то же, что моя дочь.

- Так. - Хозяин вздохнул. Он взял пустую плошку из рук Лелы и налил ей еще кишари.

Двое людей вошли в ашхану: нищий старик, в высокой шапке, за ним второй, помоложе, в одежде брамина.

Оба сели на глиняный пол недалеко от входа.

Брамин был строен, худ, темные глаза неподвижно глядели с продолговатого красивого узкого, точно срезанного вдоль щек, лица. Говоря, он протягивал ладонь вперед молитвенным жестом, как саньяз[12] в храме.

- Я видел седьмое лицо бога, - говорил брамин. - Глаза Вишну закрыты, но веки его говорят... - Он сложил руки вместе, ладонь к ладони. - Глаза Вишну точат слезы о судьбе своей страны. Битхур, Джанси, Сатара... Трон за троном низвергаются в Индии. Преступления британцев превысили всякую меру. Наши древние властители, наследные принцы, сыновья и внуки раджей, стали слугами презренной жены, королевы Виктории. Дети гордых пантер едят нищенский хлеб из руки врага!.. Демон-притеснитель хочет лишить нас свободной веры, веры отцов...

Старик, пришедший с ним, закивал головой. Он сидел спиной к Леле, она не видела его лица.

- Кровь Индостана еще не остыла, - глухим, полным гнева голосом говорил брамин. - Пламя вздымается из жертвенной чаши, пламя мщения!.. Наследный принц Битхура, Нана-саиб, поднял старое знамя махраттов против трижды преступных иноземцев...

Никто, кроме старика, не слушал брамина. Хозяин ашханы и Чандра-Синг, оба внимательно глядели через распахнутые двери на улицу, словно ждали чего-то.

Скоро в белом залитом солнцем четырехугольнике распахнутых дверей появился человек.

Человек вытирал пот со лба: он тащил с собой точильный станок, а жара была велика. Точильщик установил свой станок на плитах мостовой, под самыми дверьми ашханы, вынул короткий нож с широким лезвием и пустил станок в ход.

- Ножи, ножи точу! - звонким голосом кричал он.

Лела видела его лицо, молодое, веселое, с темными бровями, полузасыпанными пылью, летящей от точильного камня. Глаза точильщика улыбались.

- Ножи точу, ножи! - весело кричал парень. - Ножи точу, кинжалы, шашки, тюльвары, - все, что рубит, все, что колет, все, что кровь выпускает из врага... Ножи точу, ножи!..

Позвякивал ножик в руках веселого точильщика, еле слышно шуршали, вращаясь, точильные камни, голубые искры летели из-под широкого лезвия.

- Ножи точу, точу ножи!..

И точно по чьему-то знаку в полупустую ашхану начали сбираться люди. Мрачный чернобородый шорник, которого Лела видела на базаре, переступил порог, со связкой конских уздечек на плече; два молодых гончара, наскоро вытирая руки, еще испачканные глиной, пробрались в самую глубину, поближе к хозяину; старый ткач с глазами, красными от шерстяной пыли, сел на землю подле самого Чандры и сложил на коленях сухие, изъеденные работой руки.

- Долго же ты не приходил, Чандра! - вздохнул ткач.

Разговор пошел вполголоса. Ткач пригнулся к самому уху Чандры.

Двое людей у входа - брамин с печальным узким лицом и старик в высокой шапке - не уходили.

- Я знавал Нана-Джи в дни его молодости, - мечтательно уставив глаза, говорил брамин. - Великий Брама привел меня быть свидетелем его юношеских игр. Нана-саиб воспитывался в Брахмаварте, и юная Лакшми-бай, позднее супруга Джансийского раджи, играла с ним в детстве. Ей было семь лет, ему - восемнадцать... Я помню, как, восходя на слона, Нана брал девочку на руки и они мчались вдвоем по священному лесу...

Старик молчал. Но по тому, как он вдруг перестал есть, Леле показалось, что старик внимательно прислушивается к беседе Чандры с ткачом.

Неожиданным холодком, точно предчувствием беды, вдруг заныло сердце девушки. Грязный, запыленный затылок старика и его высокая шапка показались ей знакомы.

Хозяин ашханы, Патхи-Лалл, тоже внимательно, рассматривал гостя.

Чандра-Синг заговорил громче в своем углу, и Патхи-Лалл недовольно заворочался у жаровен.

- Не отдавай своих слов чужим ушам, Чандра! - шепнул Патхи-Лалл. Он осторожно показал Чандре глазами на старика. - За последнюю неделю наши люди в Калькутте поймали четверых храмовых нищих с тайными донесениями для саибов.

- Знаю, знаю, Патхи!.. Я еще не заел в джелхане мой разум гнилой чечевичной похлебкой, - ответил Чандра.

Он заговорил с шорником.

- Все было готово, Чандра! - мрачным басом гудел шорник, наклонившись к самой щеке Чандра-Синга. Туговатый на ухо шорник не умел говорить тихо: как ни умерял он свой гулкий низкий голос, все же отдельные слова долетали и до других. - Все было готово, Чандра! - гудел шорник. - Мусульмане клялись на Коране, индусы возливали воду Ганга. Весь Читпур-Базар был вооружен, даже чамары из нижних рядов были в заговоре. Арсенал, форт и монетный двор Калькутты можно было без труда захватить в одну ночь. Но гончие собаки англичан дознались, и за день до срока саибы сменили всю стражу в форту, поставили двойные дозоры, гарнизон весь начисто разоружен. Саибы расставили своих людей по базарам, по баням, по всем местам, где собирается народ. Они подкупили всех храмовых нищих. Даже по зенанам, по женским половинам домов, искали заговорщиков саибы.

- Сыны шакалов! - тихонько выругался Чандра.

Лела не слушала разговора. Она рассматривала неподвижное лицо брамина, серебряную пряжку, скрепляющую над лбом его белоснежную чалму. Слуга подал рис на медном блюде и ломти баранины, запеченной в яйце. Старик жадно начал есть. Но брамин не дотронулся до мяса.

- Великий Брама сам отметит избранника для борьбы, - сложив ладони, говорил брамин. - Исполняется пророчество Калидасы. У кого на теле объявятся полосы, - тот веруй, повинуйся и жди...

Старик закивал головой, и Лела с удивлением смотрела, как его высокая шапка послушно следует каждому движению головы и не сползает ни на лоб, ни на затылок... Косой луч солнца из распахнутой двери лег на голову старика, и Лела поняла, что эта странная шапка сплетена из собственных его волос - омертвевших волосяных жгутов, кой-где перетянутых пестрым шнуром. Невольно Лела отвела взгляд.

Жарко было в ашхане. Сильный жар шел от котлов, от углей, потрескивающих в большой жаровне. Не стерпев духоты, девочка откинула с лица свой белый платок, открыла смуглые щеки и черное крыло волос.

Лела не столько увидела, сколько почувствовала, что кто-то в упор смотрит на нее. Она подняла глаза и встретила вонзившийся прямо ей в лицо знакомый зоркий взгляд из-под изъеденных язвой век.

Тот самый старик!.. Факир, которого она так боялась!

Прикрывшись платком, наклонясь к коленам, Лела замерла подле Чандры, не смея дохнуть.

Больше года прошло с той поры, знак на лбу Лелы уже давно побледнел, стал почти неприметен, может быть, старик и не успел его разглядеть?..

Нет. Она видела, что факир теперь уже откровенно, в упор глядит на нее, на Чандру, на шорника с черной бородой.

Лела решительно потянула Чандра за руку.

- Чандра, нам надо отсюда уходить!..

Чандра не слушал ее. И тут, к счастью для Лелы, точильщик на улице остановил свой станок и спрятал нож. Полуголый мальчишка-мехтар вбежал в ашхану. Быстрым взглядом окинув низкую комнату, он тотчас узнал Чандра и подбежал к нему.

- Чандра-Синг, иди скорее, - зашептал мальчишка,- к тебе издалека пришел человек с важными вестями. Он ждет тебя на улице Оружейников, на старом месте...

Чандра, заторопившись, пошел к выходу. Лела пошла вслед за ним. Она боялась оглянуться.

- О, Чандра, какой страшный старик!.. Я так боюсь его! - уже выйдя на улицу, сказала она.

- Да, да! - сказал Чандра. Он все заметил и тоже думал о старике-факире, но совсем по-иному.

Глава девятнадцатая. ВЕСТНИК ИЗДАЛЕКА

Чандра-Синг вел Лелу дальше, в восточную часть города. Они прошли тесными кривыми улицами, где навесы домов сходились над головой, по зловонным лужам, по переулкам, где даже днем было темно, сквозь невообразимую нищету и грязь индусского квартала Калькутты, и остановились у какого-то низкого каменного строения без окон, похожего не то на склад, не то на брошенную мастерскую. Внутри, в полутемноте, их дожидалось несколько человек. Один, немолодой индус в одежде крестьянина, весь запыленный, словно после долгого пути, с избитыми в кровь ногами, встал навстречу Чандра-Сингу.

- Привет тебе, Чандра! - сказал крестьянин. - Я принес вести из страны Двух Рек.

Он подал Чандра свернутый в трубочку листок плотной индийской бумаги.

Чандра-Синг прочитал молча, очень внимательно, потом сказал:

- Хорошо. Теперь расскажи мне, что ты сам видел и слышал, Ордар-Синг.

- Много видел и еще больше слышал, Чандра! - ответил крестьянин. - Большая война идет в нашей стране, в землях Доаба. Пятьдесят вольных полков вышли в поле, чтобы сразиться с солдатами королевы. Воды Ганга и Джамны уже потемнели от крови. Нана-саиб, раджа Битхурский, крепко запер британцев в Каунпуре. Генри Лоуренс, старый обманщик, брат Джона Лоуренса и сын змеи, надежно окружен в Лакнау. Жестокий Нэйл, генерал-саиб, убийца стольких индусов, пришел на помощь своим и уставил виселицами весь берег Ганга от Бенареса до Аллахабада. Недаром имя его на языке саибов означает «железный гвоздь». Но вся туземная пехота ушла от генерала, и старый боров Нэйл вязнет со своими пушками в непроходимой трясине...

- Добрые вести, Ордар-Синг! Рассказывай дальше!..

- Наш Дели стоит крепко. До двадцати тысяч крестьян и вольных сипаев уже собралось в крепости, и каждый день приходят новые и новые. Тяжкие беды терпят саибы под Дели.

- А большой саиб? Генерал над генералами? Ансон?

- Не дошел до Дели генерал Ансон, умер в пути.

- Пуля? - спросил Чандра-Синг.

- Холера.

- Хайза? Холера? Она опять пришла к вам, злая болезнь?

- Голод, - сказал Ордар-Синг.

- Голод. - Чандра-Синг кивнул головой.

Слишком много трупов плывет по Гангу. Слишком много людей умирает в стране, - голод. Оттого хайза, страшная болезнь - холера, снова, как семь лет назад, начинает шагать по полям Индии.

- Рассказывай дальше, Ордар-Синг!..

- Каждый день саибы собираются на совет. Сердца их печальны: стены Дели высоки и крепки, а больших пушек у саибов нет. Новый генерал-саиб просит помощи у своей королевы, но везти войска из страны ферингов кружной дорогой вокруг жаркой африканской земли - слишком долго, а ближним путем, через Красное море, не пускает египетский султан.

«Наши посланцы ходили в Пешавар и дальше, в патанские земли. Патаны в своих землях, в Афганистане разнесли слух, будто королева ферингов, Виктория-ханум, прислала письмо с приказом: всех мусульман в Индии обратить в христианство. Слух этот дошел до египетского султана, и египетский султан сказал:

«- Виктория-ханум обратит в христианство правоверных Индии, а потом начнет добираться и до правоверных моей страны. Пускай феринги привозят свои войска в Александрию, я поставлю пушки на берегу и не пропущу их войско через мою страну!.. Так сказал египетский султан.»

Все засмеялись.

- Хорошо придумали афганцы! - сказал Чандра-Синг.

- Саибы хотели поссорить афганских мусульман с мусульманами Дели, а потом и тех и других - с индусами всего Доаба, - продолжал Ордар-Синг. - Лазутчиков засылали в город.

- Ну, и что же?

- Не разбили нашей дружбы саибы. О, сейчас у нас все заодно, по всей Верхней Индии, и мусульмане и индусы. «Разве у нас с вами не один Коран и не одна Кибла?» - говорят мусульмане афганских земель своим братьям, нашим мусульманам в Дели. - «Разве у нас не один враг и не один противник?» - говорят индусы мусульманам. «Один и тот же зверь терзает сердца детей и нашего и вашего народа. Вы говорите на языке урду, а мы на хиндустани, и все же мы хорошо понимаем друг друга. Как охотники в деревне, став плечом к плечу, всей страной, мы должны устроить облаву на тигра и прогнать его из нашей земли».

- Хорошо говоришь, Ордар-Синг!.. - сказал Чанд-ра. Он с улыбкой качнул головой.

- Очень злы саибы, - продолжал Ордар-Синг. - Они сами укрепили наш Дели, сами сложили, несколько лет назад, тысячи бомб и ядер в делийские подземные кладовые. Они видят, что им теперь ни силой, ни хитростью не одолеть делийцев. На последнем совете решили: просить Калькутту собрать большие пушки и повести орудийный поезд под стены Дели.

- Орудийный поезд? - сказал Чандра-Синг. Лицо его стало серьезно.

- Да, и этот поезд уже выходит в путь.

Хайдар, молодой мусульманин-оружейник, с красивым лицом, измазанным копотью, вступил в разговор.

- Все, что были тяжелые гаубицы у нас в Дум-Думе в пушечной мастерской, вошли в поезд, и много больших мортир из Вильямс-форта. Капитан Бедфорд поведет поезд, уже есть приказ.

- Каково прикрытие? - живо спросил Чандра-Синг.

- Королевские стрелки, человек пятьсот, орудийная прислуга вся наша.

- Так. Очень важная новость, - сказал Чандра-Синг. - Ты говоришь, поезд отправляется скоро?

- Да. Завтра или послезавтра. Приказ уже есть.

- Орудийный поезд не дойдет до Дели, - сказал Чандра-Синг. - Слишком далеко...

Чандра-Синг усмехнулся.

Все смотрели на него.

- Его остановят в пути, - договорил Чандра-Синг.

- Да!.. Да!.. - подхватили все. - Нельзя пропустить большие пушки к стенам Дели.

- Наши должны узнать. И узнать вовремя.

- Я пойду! - сказал крестьянин, принесший письмо.

- Нет. - Чандра-Синг поглядел на его босые ноги, избитые о дорожные камни. - Ты издалека пришел, Ордар-Синг, тебе надо отдохнуть. Ты, Хайдар?.. Ты мне нужен для другого дела, в твоей мастерской... - Чандра-Синг перевел взгляд, и глаза его остановились на Леле.

Лела смело встретила взгляд быстрых серых глаз Чандры.

Чандра-Синг помедлил.

- Пойдет девушка! - сказал он. - Девушка сделает все, что нужно.

- Пускай она будет осторожна! - сурово сказал крестьянин, принесший письмо. - Ходсон-саиб...

- А-а!.. Тощий саиб? - раздались голоса. Даже здесь, в Калькутте, многие слыхали о нем.

- Ходсон-саиб сколотил недавно в наших местах секретный корпус и называет его: «Туземные разведчики». Не знаю, чем он платит своим разведчикам, - золотом или ложью, - только хитер тощий саиб; видно, мать его дружила с дьяволом. Люди Ходсона узнают, где что делается, и доносят ему.

- Изменники!..

- Сыны бесчестных отцов!..

- Намак-Харам!.. Ломающие соль! - с презрением сказал Чандра-Синг.

«Намак-Харам» - ломающий братскую соль, нарушающий общую трапезу, изменник, - этим словом клеймили тех, кто продался англичанам.

- Они всюду! - сказал Ордар-Синг. - На базаре, на улице, в курильне, в бане, на мосту, на почтовой станции... Они узнают, кто куда идет и зачем. Они расспрашивают детей, женщин. Пускай девушка будет осторожна!

- От Бенареса ее повезут в лодке, - сказал Чандра-Синг.

Лодка ждала Лелу под прикрытием древесных ветвей, в стороне от храмов и людных мест. Лелу усадили под травяной навес, и, оттолкнувшись от берега, лодка пошла вверх по течению.

Лодочники держались вдалеке от левого берега, и Лела издали глядела на храмы Бенареса. Удивительные здания столпились на берегу. Одни походили на выложенный из камня огромный улей со срезанной верхушкой, другие изогнули во все стороны углы многоскатной кровли, облепленной фигурами, третьи, тысячелетней давности, расползлись по земле каменным полукружьем, заросли травой и могучими деревьями. Здесь был индусский храм Духа, и знаменитая мечеть Аурангзеба. и полуразрушенный Непальский храм. Река круто поворачивала к северу; уже не одну милю проплыла лодка вверх по течению, а храмы все виднелись на берегу, новые и новые. Здесь были храмы всех индийских религий. Сюда приходили молиться и брамины, и джайны, и верующие в Будду, и магометане. Большие парусные лодки и малые челноки проплывали по реке навстречу Леле. К храмам священного города плыли и шли паломники из всех городов Индостана. Часто вниз по реке спускалась небольшая лодка, на ней был устроен шатер из широких листьев банана, переплетенных цветами; внутри шатра сидел покойник, спеленутый как кукла и завернутый в желтую ткань: это везли в Бенарес хоронить брамина.

Много дней Лела слушала удары весел по воде, плеск реки и негромкий говор лодочников. Она сидела тихо под плотным травяным навесом, прижимая к груди бамбуковую палочку, полую внутри, с двух концов запечатанную воском. В палочке было письмо, которое ей поручили передать. Она повторяла про себя наставление Чандра-Синга:

- Пойдешь вверх по реке, правым берегом, - сказал ей Чандра, - с того места, куда привезет тебя лодка. Увидишь песчаный откос и одинокое дерево, тамаринд, над самым откосом. Здесь сверни в лес, иди прямо на север лесом, не бойся ничего. Увидишь плешины в лесу, выжженные места, иди дальше через плешины. Костры увидишь, опаленный лес; не бойся костров, не бойся горелого леса, иди все дальше, дальше. На лужайке в лесу увидишь пустой оставленный храм, храм обойди и тропинкой с правой стороны выйдешь к деревне. Посреди деревни - круглый копаный пруд. Смело иди к большому дому у пруда, спрашивай начальника, джемадара. Выйдет начальник, скажи ему: «Тигр идет на водопой». А он тебе ответит: «Охотник ждет в кустах». Тогда отдай джемадару запечатанную палочку с письмом, он будет знать, что с нею делать.

«Тигр идет на водопой, - повторяла про себя Лела. - Что это значит?»

Никто не мог объяснить ей значения этих слов. Лодочники гребли день и ночь, хмуро переговариваясь между собой, они даже не глядели на Лелу.

У стен Аллахабада лодка из мутных вод Ганга вошла в светлые воды Джамны. Здесь начиналась земля Доаб - страна Двух Рек, огромным треугольником легшая между Гангом и его притоком Джамной. Течение здесь было быстрое, лодка боролась со встречной струей. Бамбуковые заросли на берегу сменились безлесной равниной, потом пошли холмы, колючий кустарник, и снова леса.

Через много дней лодка остановилась у песчаного мыска, где в воды Джамны вливался какой-то узкий безыменный приток с поросшими лесом берегами. Лела простилась с лодочниками и вышла на берег. Чандра-Синг дал ей три серебряные рупии на дорогу. Две из них Лела отдала лодочникам: они всю дорогу делились с нею хлебом. На третью рупию она хотела купить еды в прибрежном селении.

Но первая встретившаяся ей на краю селения крестьянка - худая, истощенная - покачала головой.

- Спрячь свои деньги, девушка! - сказала крестьянка. - Ты не найдешь во всей деревне и горсти риса. Здесь прошел недавно отряд саибов. Только труху и мусор оставило их войско по крестьянским кладовым... На, возьми хоть это!..

Она положила ей в ладонь горсть белой сушеной мякоти саговой пальмы.

- Спасибо, сестра! - сказала Лела.

Женщина вгляделась в цветной узор на ее белом платке, в прозрачные синие браслеты на сожженных солнцем смуглых руках и спросила:

- Куда ты идешь, раджпутанка?..

- К родным, в дальнее селение, - ответила Лела.

- Не ходи правым берегом! Перейди речку вброд, иди левым. Солдаты саибов бродят по правому берегу.

- Спасибо, сестра! - сказала Лела.

Она пошла вверх по реке, лесистым правым берегом, как сказал ей Чандра-Синг.

Глава двадцатая. ПУШКА «ПОЛКОВНИК ВИЛЬСОН»

Инсур взял себе в помощь только двоих человек: Лалл-Синга и молодого оружейника Застру, из бывших рабочих Арсенала.

Брошенные штурмовые лестницы валялись вокруг взорванного здания Арсенала, камни, рваные стальные полосы фризовых заграждений. Наружные ворота чудом сохранились, сохранились и железные брусья, защищавшие их изнутри.

За воротами была мертвая тишина.

Инсур с товарищами взобрались на навороченную взрывом груду камней и осторожно спрыгнули вниз.

По ту сторону стояли две поврежденные взрывом пушки. Мертвец, давно иссохший, в форме лейтенанта королевских войск, валялся рядом.

Они шли дальше, пробираясь среди почерневших камней.

- Вот! - сказал Лалл-Синг и с улыбкой откинул носком сандалии обгорелый уголок сержантского обшлага. - Все, что осталось от сержанта.

- Не смейся! - сурово сказал Инсур. - Сержант поступил как храбрый человек.

Лалл-Синг замолчал.

Они спустились в подземелье. Оружейник шел впереди.

Запах сырости и смерти ударил им в ноздри. Инсур остановился.

Город отдаленно шумел над их головами. До самого рассвета не затихал шум на людных улицах Дели, - на улице Водоносов и улице Оружейников, улице Ковровщиц и улице Кузнецов. Красные куртки пехотинцев и голубые конных соваров пестрели в переулках и на площадях. Крестьяне стали табором на Конном Базаре. В домах богатых купцов притихли, стало шумно на площадях.

Повстанцы стекались в крепость со всех концов Верхней Индии. «Дели, наш Дели!» - Это имя повторяли, как призыв. Древняя столица первая подняла знамя большого восстания, и теперь оно охватывало все новые и новые области. Сюда стремились райоты из восставших деревень, сипаи из дальних и ближних военных станций. По плавучему мосту через Джамну тряслись крестьянские повозки, в полном боевом порядке проходили полки. Иной раз целая военная станция, поднявшись в одну ночь, выходила в поход и прибывала в Дели.

На Серебряном Базаре до поздней ночи не гасили огней, сипайская вольница шумела, располагаясь на ночлег.

«Держаться старых знамен, каждый сипай при своей части!» - выбросили лозунг повстанцы. На базаре так и расположились: восточный угол - Девятый полк, южный - Тридцать седьмой.

Все различия рангов были уничтожены. «Каждый, кто обнажил меч в этой священной войне, достоин равной славы!» - объявили сипаи.

Серьезная опасность грозила повстанцам Дели. Инсур знал это лучше, чем кто-либо другой: в крепости было слишком мало пороха и снарядов. Пушки на стенах Дели каждый день грозили замолчать из-за недостатка ядер и бомб. Запасы пороху и боевого снаряжения решали сейчас судьбу восстания.

Британцы взорвали центральное здание Арсенала. Но Инсур помнил: в старом Арсенале были потайные кладовые в боковых ходах, отделенные от центральных многофутовой каменной кладкой, тысячепудовыми гранитными плитами и землей. Может быть, не все уничтожено взрывом.

Все трое медленно подвигались вперед. Откуда-то сбоку просачивался слабый свет. Ласкар-оружейник останавливался каждую минуту и приглядывался к развороченным плитам.

- Может быть, здесь! - сказал Ласкар и остановился.

Лалл-Синг откинул землю лопатой. Обнажилась большая, почти уцелевшая плита. На ней - литые буквы незнакомого слова.

Инсур долго разглядывал буквы.

Язык англичан он знал хорошо. Но это слово было ему незнакомо.

Может быть, слово было французским? Бахадур-шах когда-то держалпри дворе советника-француза, искусного в артиллерии.

Инсур надавил ногой на левый угол плиты, и камень поднялся. Согнувшись, Инсур вполз в узкий потайной ход, за ним - остальные.

Здесь было совсем темно. Через пять-шесть шагов Лалл-Синг споткнулся о какой-то ящик.

Ласкар осторожно засветил огонь.

Темными блистающими рядами, как арбузы в подвале перса, в ящиках потайной кладовой были сложены пушечные ядра и бомбы.

- Опусти плиту и приметь место! - сказал Инсур ласкару. - Теперь у наших пушек надолго хватит снарядов.

Но Ласкар шел дальше, в глубь кладовой.

- Здесь должны быть большие орудия, - сказал ласкар. - Большие орудия из Дум-Дума.

- Из Дум-Дума?

Много лет назад, когда Инсур еще только начинал свою солдатскую выучку, его приставили к пушечной мастерской Дум-Дума, что под Калькуттой. Они отливали тогда в мастерской тяжелые крепостные орудия, двадцатичетырехфунтовые гаубицы. Он прекрасно помнил: гаубицы посылали в Дели для усиления старой крепости.

- Ты прав, Застра! - сказал Инсур. - Но может быть, эти пушки покалечены взрывом?

Ласкар покачал головой:

- Нет, пожалуй, они здесь, в боковой кладовой. Большие пушки, во много пудов весом. На них и надпись была - «Дум-Дум» - и имя саиба, который ведал их изготовлением. Резная надпись, красивая, с узором, как кружева. Я помню...

- Ищи! - сказал Инсур.

Они пошли дальше. На этот раз Инсур шел впереди. Земляной ход вел кверху. Слабый свет снова начал просачиваться над их головами.

- О, дьявол! - в полутьме Инсур больно ушиб колено о какой-то выступ. Он ощупал предмет рукой.

- Огня!

Забывая об опасности, Лалл-Синг чиркнул о подошву серной спичкой. Это был лафет большой пушки.

- Нашли! - закричал Инсур. - Большая крепостная гаубица!

Он нащупал на казенной части металлические буквы.

«Дум-Дум. 1846», - прочитал Инсур при слабом свете спички. «Арчдэйл Вильсон».

Вильсон! Ну, конечно! Как он мог забыть? Полковник Вильсон тогда был начальником мастерских Дум-Дума, и на вновь отлитых пушках гравировали его имя. Тот самый Арчдэйл Вильсон, который сейчас засел лагерем под Дели!..

- Приметь место и пойдем отсюда! - сказал Инсур. - Я пришлю людей за орудием.

На площади Арсенала Инсур постоял минуту-две, глубоко вдыхая свежий воздух утра. Потом пересек площадь и большими прыжками поднялся по земляному скату на свой Кашмирский бастион.

На север от городской стены, за грядой невысоких холмов укрылись белые палатки британского лагеря. Британцы называют «Хребтом» эту гряду холмов, свою единственную защиту. Вот уж больше сорока дней они удерживают за собой небольшой уголок равнины между Джамной с одной стороны и высохшим каналом - с другой. У них нехватает ни людей, ни пушек, чтобы окружить город и начать правильную осаду.

Больше того, они не могут даже помешать подвозу продовольствия и подкреплений в город. Много раз пытались британские артиллеристы втащить свои пушки на Хребет, и каждый раз великолепный и точный огонь Кашмирского и Речного бастионов заставлял их снова прятаться за холмы. Инсур усмехнулся: всего лишь несколько лет назад англичане сами усилили старые укрепления: углубили ров перед городской стеной, возвели гласис - крутой земляной вал, защищающий стены крепости от орудийного обстрела, - поставили пушки на воротные башни. Теперь им остается только смотреть на мощные стены Дели из-за своих холмов и щелкать зубами с досады.

- Многие из ферингов уже сами рады были бы свернуть свои палатки и уйти, - не раз доносили разведчики Инсуру. Но полковник Вильсон упрям, он сел за Хребтом и не хочет уходить.

Долго смотрел Инсур на оголенные холмы, на круглую башню в центре Хребта. Подле башни шевелились черные фигурки людей.

«Погоди, полковник Вильсон! - думал Инсур. - Скоро мы угостим тебя из твоей собственной пушки!»

Глава двадцать первая. «СТАРЫЕ БЕЛЫЕ РУБАШКИ ЛОРДА ЛЭЙКА»

Худой Лалл-Сингов конек с трудом вскарабкался на холм по каменистой тропе. Гаррис остановил конька подле круглой башни в центре холма. В конце концов, конь служил ему не так уж плохо, а лучших в британском лагере нет. Не хватает лошадей даже в кавалерийских частях.

Отсюда, с Ладловской вышки, хорошо видны были высокие белые зубчатые стены, башни и бастионы осажденного города.

Осажденного?.. Трудно сказать, кто больше похож на осажденных: повстанцы в крепости или королевские войска, засевшие за холмами.

Каждый день их тревожат то с правого, то с левого фланга, режут коммуникации, не дают подвезти продовольствие, боевые припасы. По ночам сипаи выкатывают из ворот крепости легкие пушки, подтягивают их почти к самому Хребту и обстреливают лагерь. Чуть ли не каждую ночь приходится перетаскивать на новое место палатку самого командующего, повстанцы очень метко стреляют. Генерал уже заболел от трудов и огорчений, он не знает, у кого просить помощи: связь с Калькуттой прервана, генерал Кольвин в соседней Агре блокирован мятежными войсками, единственная дорога, связывающая их с Пенджабом, - Курнаульское шоссе - все время под угрозой. Каждую ночь на шоссе засады; только покажется британский конный пикет, его тут же на месте уложат засевшие по бокам дороги крестьяне. Ни в самом лагере, ни на шоссе нет покоя ни днем, ни ночью. Куда ни ступишь в этой стране, - земля горит под ногами. А тут еще малярия, холера, солнечные удары... Проклятое пекло!..

Но сегодня - большой день. Сегодня из Пенджаба наконец прибывает подкрепление - настоящие войска - старый британский королевский корпус «Белые Рубашки».

Знаменитый корпус! Полвека назад, еще при лорде Лэйке, «Белые Рубашки» брали приступом эту самую крепость Дели. Ни один королевский полк индийской службы не сравнится с «Белыми Рубашками» храбростью в бою, выносливостью, привычкой к тропическому солнцу.

«Старые Белые Грязные Рубашки лорда Лэйка», - называют их в Пенджабе за светлосерые дымчатые мундиры, на которых точно осела пыль тропиков за столетие.

С небольшим запасом довольствия в ранцах, с шестьюдесятью патронами в сумке у каждого, они проделали двести миль за девяносто часов, под июльским солнцем, и к полудню вышли на Курнаульское шоссе, в нескольких милях от лагеря.

Только сейчас прискакал верховой: «Белые Рубашки» очень бодры, поют свою отчаянную песню - «Джонни, мой мальчик», - и меньше чем через час будут в лагере.

Гаррис ждал их прибытия, стоя на вышке в центре Хребта. Снизу к нему поднялся лейтенант Франк. Они видели какое-то движение на ближайшем участке городской стены, недалеко от Морийского бастиона.

Значит, повстанцы уже проведали о приближении «Рубашек»?

- Не туда смотрите, полковник! - Франк указывал правее, в сторону Кабульских ворот.

Ворота были открыты настежь. Большой отряд сипаев выходил из крепости с барабанным боем, как на параде.

- И пушки тащат за собой! Глядите!

Сипаи выкатывали из ворот легкие полевые пушки. Горожане суетились вокруг, помогали солдатам.

Облачко пыли поднялось далеко на Курнаульской дороге. Это шли «Рубашки».

- Внимание, Франк!..

Частая ружейная пальба неожиданно донеслась откуда-то слева. Навесы давно опустевшего загородного Птичьего Рынка у самого шоссе вдруг ощетинились ружьями.

- Повстанцы!

- Как они забрались туда?

- Должно быть, вышли из крепости еще с вечера и залегли.

- И с другой, с другой стороны! Глядите!

Красные куртки туземных солдат, точно из земли возникнув, выросли вдруг вдоль сухого ложа канала и вперебежку понеслись к шоссе.

- Франк, это наш взбунтовавшийся Девятый!

- Да, аллигурцы!.. Они, они!..

... Джонни, мой мальчик, не езди в Индию.

Индия слишком от нас далеко!..

донеслось с шоссе. Это шли «Рубашки». Аллигурцы, забегая с канала, отрезали им путь.

Пушечные ядра взметнули землю на шоссе, по ходу «Рубашек», и дальше за поворотом дороги. Песня оборвалась. Защелкали ружейные выстрелы.

Далеко позади «Рубашек» по шоссе подтягивался большой обоз из Пенджаба, с мукой, сахаром, лекарствами, вином, патронами, одеждой.

- По обозу бьют!..

- Знают тактику, подлецы!..

Сипаи уже добежали до шоссе. «Дэ-эн! Дэ-эн!»-разнесся боевой клич индусов. Рукопашная пошла прямо на дороге. Пушки замолчали.

- Ого, как дерутся! - сквозь зубы заметил Франк.

«Мои всегда были отчаянные храбрецы!» - чуть не сказал Гаррис, но спохватился.

- Разбойники! - сердито выговорил он.

- А там?.. Святой Патрик, что же там такое?

За холмом, справа от шоссе, - большое облако пыли. Кто это скачет наперерез? С гиканьем, с обнаженными шашками? Наискосок через равнину, всей лавиной обрушиваясь на шоссе, скакали конные совары.

У Гарриса перехватило дыхание.

«Сейчас отрежут дорогу в лагерь!..»

На шоссе началась такая свалка, что трудно уже было что-либо разобрать. Гаррис видел только, как смешались светло-серые мундиры королевских солдат с красными куртками пеших сипаев. А совары с гиканьем шли наискосок, отрезая «Рубашкам» путь к мосту через Нуджуфгурский канал.

Гаррис сбежал с каменных ступенек башни.

- За мною, Франк! - крикнул Гаррис, забывая о том, что лейтенант пеший. Он вскочил в седло и дал шпоры своему коню.

«Рубашек» теснили, сгоняли с мощеного шоссе на изрытую трещинами сухую равнину.

Гаррис скакал к шоссе, напрямик через россыпь камней, через заросли колючей травы.

Главное, чтобы «Рубашки» успели вовремя прорваться к мосту через канал. Тогда они еще смогут укрыться в лагере за Хребтом.

«А, черт, повстанцы отрезают обоз!..»

Все смешалось на шоссе. «Белые Рубашки», прыгая через опрокинутые повозки, спасались кто куда мог, - к каналу, в ров, в густой кустарник. Упряжные волы мычали и рвались под обстрелом, натягивали постромки, опрокидывали обозные фуры. Раненный снарядом слон, яростно трубя, всей громадой туловища обрушивался на землю, подминая людей, животных. Не поспевая к мосту, «Рубашки» кидались в воду, тонули, бросали оружие, коней.

«Белые Рубашки» бегут!.. Гордость Верхней Индии, старый королевский корпус... Бегут, бросая оружие, обоз, полковое имущество... Боевое снаряжение, походные койки, лекарства, ром, рис, - все, что прислали из Пенджаба... Позор!..

Гаррис ощутил теплую струйку крови у себя над ухом. Когда это его задело? Он и не заметил.

Верблюды, роняя тяжелые вьюки, разбегались по равнине, офицеры скакали через брошенное поле, спасаясь к лагерю, к британским палаткам за холмами.

Вот и лагерь. В большой палатке походного госпиталя суета, стоны. Койки все заняты, раненых кладут уже на землю. В двойных индийских креслах-носилках приносят новых.

Вот с одиночных носилок, из-под красных занавесок, бессильно свисает чья-то рука. Кто ранен? Полковник Честер, тяжело.

Доктор Бэтсон бледен от переутомления, капли пота блестят у него на лбу.

Раненые лежат на полу, дожидаются очереди. Санитар-индус прошел с грудой корпии в большой чашке. Доктор кивнул санитару: полковника на стол. Честер без сознания, он ранен в голову. Гаррис смотрит не на полковника, а на лицо Бэтсона. Доктор осмотрел рану, выпрямился, молчит. «Будет жив?» - одними глазами спрашивает Гаррис. Отрицательный кивок: «Безнадежен!»

Какой тяжелый день: шесть офицеров ранены, два из них тяжело, и вот - сам полковник. А сколько солдат!..

Полчаса спустя конные совары уже скакали обратно - броском через лагерь, с бешеной смелостью разметав палатки, рубя направо и налево. Они пронеслись через восточный угол лагеря, оставляя за собой смятение, испуг, перемахнули через сухое ложе старого канала и подскакали к стенам крепости. Ворота настежь раскрылись перед ними, горожане ликующими криками приветствовали их.

До позднего вечера шумел народ в крепости, празднуя победу. «Джонни, мой мальчик, не езди в Индию», - плясали мальчишки на городской стене.

А «Белые Рубашки» по одному, по-двое, избитые, израненные, в пыли, в песке, в колючках, только после захода солнца начали собираться в лагерь. Собираться и просить пристанища в палатках Семьдесят пятого пехотного полка. Их долго еще гнали в сторону от Курнаульского шоссе конные разъезды соваров.

«Белый жемчуг падает в цене», - писал в тот день в потайном письме один богатый купец из Дели своему доверенному приятелю, продавцу воска, в Лагор.

«Белым жемчугом» купец условно называл королевские войска за их светло-серые походные мундиры; «красным маисом» - полки восставших сипаев, за красные форменные куртки.

«Белый жемчуг падает в цене, - писал купец, - зато красный маис идет в гору».

Глава двадцать вторая. ЧЕМБЕРЛЕН-САИБ

Ночью в ставку приехал Чемберлен. В большой палатке командующего армией генерала Барнарда собрался военный совет.

Полковник Гаррис пришел с забинтованной головой. Не он один был ранен: у полковника Вильсона с неделю назад прострелили щеку, а молодой лейтенант Робертс, приехавший с Чемберленом из Пенджаба, поддерживал правой рукой забинтованную левую. Робертса ранило в дороге.

Невилль Чемберлен, только что назначенный генерал-адъютантом при штабе пограничных сил Пенджаба, сухой, жилистый, стройный, в нарядном мундире с серебряным шитьем, сел у изголовья койки командующего; Барнард лежал на походной постели, бледный, вялый, с обвязанной шеей. Несколько дней генерала мучил приступ какой-то тяжкой болезни; штабной лекарь не знал, как ее лечить.

Разговор начал Вильсон.

«Белые Рубашки» разбиты. Обоз с продовольствием и боевыми припасами перехвачен.

Вылазки из города повторяются каждый день. Враг заходит и с фланга, и с тыла, захватил старый храм на Курнаульском шоссе, грозит перерезать сообщение с Пенджабом, - единственный путь, остававшийся до сих пор открытым. Британской пехоты в лагере почти нет, а вся туземная ненадежна. Кавалерия день и ночь несет пикетную службу, люди измучены: по двадцать часов в седле, без смены.

Орудий нехватает; и те, что есть, слишком малы. Нужны большие гаубицы - двадцатичетырехфунтовки, нужна осадная артиллерия.

Чемберлен сухо кивнул.

- Да, - сказал Чемберлен.

У него было узкое, слегка ассиметричное и бледное лицо, - той особенной молочной бледности, какая бывает иногда у северян, не поддающихся солнечному загару в тропическом климате. Легкие веснушки по крыльям носа были чисто лондонского происхождения. Нос красивый, тонкий, с горбинкой, был чуть-чуть крив, с правой стороны срезан больше, чем с левой, отчего обе половинки лица казались неодинаковыми.

Все смотрели на генерал-адъютанта. Что он привез из Пенджаба?

Но Чемберлен не торопился.

- Калькутта? - спросил Чемберлен.

- Сообщение прервано. Из Калькутты до сих пор подкреплений не прибыло, ни одного человека, - сказал Вильсон.

Чемберлен снова кивнул.

- Да, - сказал Чемберлен.

Он повернулся к командующему.

Вялое желтое лицо Барнарда с припухшими веками было неподвижно.

Чемберлен рассматривал его с неторопливым интересом.

- Что вы считаете возможным предпринять в настоящее время, генерал? - осторожно спросил Чемберлен.

Барнард отвел глаза под этим холодным взглядом, похожим на взгляд щуки.

- Предпринять?.. - Барнард слегка застонал и повернулся на своей койке. - Предпринять... - Больше всего на свете боялся генерал что-либо предпринимать. Слишком хорошо помнил он, как после Крымской войны (он прослужил всю кампанию начальником штаба у лорда Раглана) - слишком хорошо помнил Барнард, как осуждали тогда в Лондоне лорда Раглана за все, что он предпринимал, и еще больше за то, чего не предпринимал...

Генерал Барнард, кряхтя, повернулся на койке - больной измученный старик.

Чемберлен опустил белесые ресницы, точно не слыша. Генерал, который отвечает на вопросы только кряхтением, - это было неприлично.

Вильсон ждал.

- Мои люди мрут! - резко сказал Вильсон. - Мои орудия никуда не годны. Если в самое ближайшее время не будет сильных подкреплений из Пенджаба, я вынужден буду снять осаду и уйти из-под Дели.

- Боже мой! - жалобно сказал Барнард. - Что скажут в Лондоне?.. Боже мой!..

Все смотрели на Чемберлена.

- Подкрепления из Пенджаба будут! - сухо сказал Чемберлен. - Сэр Джон Лоуренс отдал приказ сформировать Летучую Пенджабскую колонну в помощь делийским силам. Бригадиром назначен Никольсон.

- Никольсон? - Движение прошло по собравшимся.

Никольсон, «Лев Пенджаба», свирепый Никольсон, гроза северо-западной Индии, тот самый Джон Никольсон, которого кочевые племена в глухих горных местах близ афганской границы считают не то дьяволом, не то злым духом!.. «Никкуль-Сейн», - его имя пишут на камнях, ему приносят жертвы, как злому божеству.

- Прекрасный выбор! - Барнард одобрительно кивнул.

- Но бригадир Никольсон надолго задержится вблизи Лагора...

Чемберлен сделал паузу.

Все ждали.

- Для разоружения лагорских частей, - договорил Чемберлен.

- Как? И в Лагоре? - Вильсон вопросительно поднял брови.

Чемберлен кивнул.

- Да, неспокойно.

Вильсон с силой повернулся на своем походном стуле.

- Значит ли это, что нам придется ждать, пока Никольсон покончит с брожением во всем Пенджабе? - спросил Вильсон.

- Да, - слегка наклонив узкую голову, сказал Чемберлен. - Придется!

- Это невозможно! - резко сказал Вильсон. - Нам нужна помощь сейчас, немедленно, или никогда.

- Помощь будет, полковник! - сказал Чемберлен. - Туземная кавалерия.

- Нужны европейские войска!

- Их нет! - сухо ответил Чемберлен.

Это была истинная правда. Каждый британский штык был на счету. Из-за спора с Персией за Герат еще с начала года почти вся британская пехота северной и западной Индии была отозвана к границе Персии, и ей там хватало дела. Единственный довольно сильный европейский контингент Пешавара необходимо было сохранять на месте для безопасности афганской границы.

- Придет туземная кавалерия, - сказал Чемберлен. - Пенджабские сикхи.

- Отличные солдаты! - похвалил Барнард.

Все, кто служил в Пенджабе, хорошо знал этих рослых длинноволосых конников дикого вида, воинственный народ - секту.

- Из Непала должны прийти гурки, - сообщал дальше Чемберлен. - Они уже в пути.

- Гурки? - сказал Вильсон. - Храбры. Но для регулярной войны не столь хороши.

Он видывал не раз этих маленьких желтых узкоглазых воинов из соседних гор, в черных косматых шапках.

- Будут ли они биться с нашими панди? - с сомнением спросил Вильсон.

- Вы скажите им, полковник, что здешние индусы покушались на их веру.

Молодой Робертс громко хихикнул и едва не привскочил на своем стуле, позабыв о приличии. Робертс был счастлив: он под Дели, а Дели еще не взят...

Новоиспеченный лейтенант, сын генерала Абрахама Робертса, он только недавно начал свою службу в Индии и был счастлив, что сразу попал в гущу событий.

Чемберлен тоже улыбнулся, одной половиной лица. Он считал совещание законченным.

Но Вильсон не сдавался.

- Нужны осадные орудия! - упрямо сказал Вильсон.

- Надо ждать.

- Ждать невозможно! - сказал Вильсон. - Каждый день у неприятеля прибавляется войска. В Дели сейчас до двадцати пяти тысяч человек.

- Двадцать пять тысяч? - Легкая гримаса удивления, в первый раз за всю беседу, перекосила узкое лицо Чемберлена. Такой цифры он не ожидал.

- Двадцать пять тысяч панди. Ого! - звонко сказал Робертс.

- И с каждым днем их становится все больше!..

- Что ж... Чем больше их будет, тем скорее они между собою передерутся, - успокоительно сказал Чемберлен.

- Нет. Между собою они дружны! - отрезал Вильсон.

- С Бахадур-шахом у них обязательно будет ссора.

- Вы правы, генерал! - Барнард повернул к Чемберлену повеселевшее лицо. - С Бахадур-шахом у них, конечно, будет ссора.

- И тогда нам гораздо легче будет их взять!.. - с откровенной радостью подхватил мальчишка Робертс.

Все засмеялись.

- Скажите, полковник (легкий презрительный жест узкой адъютантской руки в сторону города), скажите, полковник, а из этих двадцати пяти тысяч панди хоть один умеет стрелять?

- Умеют, и многие! - резко ответил Вильсон. - У них прекрасные бомбардиры, великолепные, меткие стрелки! Мы сами обучили их, на свою беду...

Он кивнул в сторону крепости.

Полотнище, прикрывавшее вход в палатку, было откинуто, невдалеке виднелись стены Дели, освещенные утренним солнцем.

Боевой день уже начинался. Гулкий пушечный выстрел пронесся по равнине, облачко дыма поднялось над крепостной стеной.

Вильсон насторожился. Стреляли из большого орудия.

Это Инсур-Панди с товарищами втащили пушку «Арчдэйл Вильсон» набастион и пробовали ее силу и дальнобойность на британском лагере.

Снаряд разорвался недалеко от палатки командующего. Земля и камни брызнули в полотняную стену. Вместе с ними небольшой осколок, уже на излете, упал в палатку.

Вильсон поднял его и подкинул на руке, - еще теплый.

Он так изменился в лице, что офицеры переглянулись.

Молодой Робертс смотрел на Вильсона с удивлением, Неужели старый бывалый артиллерист, заслуженный полковник Вильсон испугался пушечного выстрела?..

- Пушка из Дум-Дума! - сказал Вильсон. - Большая гаубица!..

Пушка «Арчдэйл Вильсон» посылала привет полковнику Арчдэйлу Вильсону.

- Вот такие пушки мне нужны! - твердо сказал Вильсон, поднося на ладони осколок к самому лицу Чемберлена. - Двадцатичетырехфунтовые гаубицы!

Чемберлен сухо поклонился.

- Я доложу сэру Джону, - сказал Чемберлен.

Глава двадцать третья. ОРУДИЙНЫЙ ПОЕЗД

Орудийный поезд капитана Бедфорда растянулся по равнине узкой пыльной лентой чуть ли не на полмили длины.

Оглядываясь назад, капитан видел в облаке пыли золоченые шесты носилок, в которых несли Дженни, двуколки обоза, вереницу верблюдов, груженных палатками и койками, полевые и осадные пушки на конной тяге, и четырех слонов, везущих большие мортиры.

Сам Бедфорд ехал в крытой офицерской одноколке.

Они шли ночью и утром, останавливаясь только к полудню.

До Аллахабада их довезли на баржах два буксирных парохода.

Им оставалось около четырехсот миль пути от Аллахабада до Дели, по неспокойной стране.

Восемь больших осадных гаубиц вез с собой капитан Бедфорд, шесть крепостных мортир и двенадцать полевых пушек. Калькутта обнажала свои форты, отдавала самые большие орудия Дум-Дума, чтобы помочь британским войскам, засевшим под Дели, сломить сопротивление повстанцев.

Вместе с капитаном Бедфордом орудийный поезд сопровождал приставленный к нему в Калькутте лейтенант Джон Блэнт, желчный человек с кривыми обезьяньими ногами. Блэнт засиделся в Калькутте, в походах не бывал, в свои тридцать два года все еще ходил в лейтенантах и мечтал о том, как бы попасть в дело и отличиться.

Дженни несли в крытых носилках. Носилки колыхались, как лодка на слабой волне. Дженни скоро привыкла к этой дорожной качке.

Выглядывая из носилок, Дженни видела, как слоны, послушно переступая толстыми ногами, легко, точно детскую игрушечную коляску, тащат за собой пушки на высоких колесах.

Это был один из первых опытов в Индии по перевозке на слонах тяжелых орудий. Никто еще не знал тогда, как опасен слон, попавший под артиллерийский обстрел.

Июль кончался, жара была нестерпима.

Солдаты шли в полной походной форме, в плотной куртке, облегающей тело, в перевязи ремней, накрест перетягивающих грудь, с ружьем, одеялом и тяжелой сумкой. Для защиты от солнца они надевали белый полотняный блин поверх кепи, с оборкой, прикрывающей затылок и шею. И все же почти на каждом переходе приходилось укладывать в повозки солдат, пострадавших от солнечного удара.

Горячий ветер был страшнее солнца. Он дул уже вторую неделю, мунчин - сухой ветер из глубин материка. Ветер нес с собою раскаленный воздух и пыль азиатских степей.

Мунчин гнал песок в глаза идущим, перекатывал по сожженной земле свившиеся в клубок обрывки сухой травы и листьев.

- Свангли, свангли, оборотни! - кричали носильщики, показывая на эти клубки. Клубки со свистом катились по земле прямо на людей, обжигая им ноги. Носильщики думали, что это маленькие оборотни, свангли, которые нарочно мешают им идти.

Иногда навстречу летел, кружась на ветру, большой столб сухой травы и пыли, обрушивался на людей, слепил им глаза, забивал рты.

- Пучхильнай!.. - отплевывались индусы. - Злой дух!..

Индусы верили, что в этом столбе пыли живет душа большого оборотня, злого и сильного «пучхильная», дьявола, у которого маленькие свангли служат только посланцами.

На привалах было не легче. Полотняные стены палаток, двойные, со слоем воздуха в полфута и больше между ними, все же плохо защищали от солнца. Сухая горячая волна азиатского ветра проникала сквозь полотно.

Слуги накидывали на палатку Дженни толстый травяной ковер и непрерывно поливали его из мехов водою.

Сам, пес мистера Макфернея, на привалах просился в палатку. Он лежал на циновке, часто-часто дышал, высунув язык, и глядел на Дженни умоляющими глазами.

Макферней тоже шел с поездом. Шотландцу было по пути с Бедфордом, он собрался в Раджпутану.

Завернув назад поля своей белой войлочной шляпы, постукивая большой, затейливо изрезанной палкой, в сандалиях на босу ногу, он легко шагал вслед за поездом, не отставая от быстроногих индусов.

Капитан Бедфорд терпел его присутствие: здесь, в глубине страны, каждый европеец был дорог.

Большой табор крестьян, торговцев, разносчиков и просто бездомных мальчишек путешествовал вместе с войском, пестрой, беспокойной, вечно шумящей толпой. Целый город из шатров и повозок вырастал вокруг поезда на привалах. Крестьяне передвигались вслед за Бедфордом, вместе с семьями, телегами, козами и детьми. Без них нельзя было бы достать в походе ни воду, ни припасы. Крестьяне приносили воду, пекли хлебы, за две-три медных монеты нанимались в носильщики, несли одеяла британских солдат, их тяжелые подсумки, - это разрешал обычай.

Среди пестрой толпы Макферней приметил одного молодого индуса, водоноса с полосатым мехом.

«Я видел этого человека в джелхане! - вспомнил Макферней. - Но тогда он сидел на земле, за оградой, с черными полосами парии на лбу. А сейчас стал водоносом».

«Так ли легко индусы меняют свою касту? - думал Макферней. - Может быть, он другой веры?»

Более ста богов в индийском Пантеоне. Кроме главной троицы (Шива, Брама, Вишну), есть старый бог Индра, есть мрачный подземный бог Яма, индийский Плутон. Есть супруга грозного Шивы - Темная Кали тысячерукая, она же Дурги, индийская Юнона. Есть бог на лебеде, на лотосе и бог на летучей мыши. Есть бог-Обезьяна, бог-Змей и бог-Орел. Есть тысяча сект и свободных учений: джайны, «странствующие нищие», вольные монахи, «одетые воздухом», и философы созерцания - йоги, «одетые пеплом».

- Какой ты веры? - как-то раз спросил Макферней водоноса.

- Кто видел седьмое лицо бога Шивы? - уклончиво ответил индус. - Кому открыт тайный смысл Вед?.. Правая рука богини Дурги не знает, что делает левая, а у богини тысяча правых рук и тысяча левых...

Худой, невысокий, с россыпью рябин на впалых щеках, водонос постоянно вертелся вблизи офицерских палаток.

Скоро поезд капитана Бедфорда повернул на северо-запад. Начали попадаться свежие пожарища, стаи бродячих собак выли вокруг остатков сожженных деревень.

По бокам дороги Дженни видела столбы с перекладинами и какие-то странные мешки, подвешенные к ним.

Индусы со страхом глядели на эти мешки и отворачивали лица.

- Нэйл-саиб! - шептались индусы.

Один раз Дженни, внимательно разглядев узкий черный предмет, висевший на перекладине, с ужасом поняла, что это - почерневший, высохший труп повешенного.

Генерал Нэйл прошел с карательной экспедицией по всему среднему Гангу, - бригадный генерал Нэйл, которого сами англичане называли «ужасным Нэйлом».

Нэйл задушил восстание в Бенаресе. Он уставил виселицами весь правый берег реки и много миль вдоль мощеной дороги.

Путь генерала обозначали остатки сожженных домов, опустевшие деревни и эти наспех поставленные столбы с перекладинами, на которых кой-где еще качались по ветру кривые, изуродованные трупы.

Чем дальше они шли, тем пустыннее становилась дорога, безлюднее деревни, зато леса кишели людьми. Ночью они видели огни больших привалов за холмами.

Повстанцы были близко.

Ночью шли с факелами. Местность повышалась, они пересекли гряду высоких оголенных холмов. По ночам становилось холодно; от резкого ночного ветра носильщики заворачивались с головой в свои черные шерстяные одеяла. Дженни пугалась иногда, выглянув ночью: словно черные слепые призраки, закутанные с головой, брели по дороге.

Скоро небо озарилось отсветами близких пожаров: невдалеке горели селения. По ночам слышалась стрельба.

- Теперь уже скоро! - желчно радовался Блэнт. - Скоро будем под Дели! И тогда заговорит моя «Черная лягушка».

Так лейтенант называл самую большую мортиру своей батареи. Мортира и впрямь походила на лягушку, осевшую на задние лапы: короткоствольная, на высоких колесах, пушка поднимала к небу, как разинутую лягушечью пасть, свое широкое черное жерло.

До Аллигура оставалось не больше двух-трех переходов.

«Еще день, два, и я увижу отца!» - думала Дженни.

Впереди им предстояла переправа через небольшую мелководную речку. Капитан разглядывал карту: местность ровна, река проходима вброд, никаких препятствий на пути не отмечено. Большое индийское селение? Посланные вперед разведчики не нашли в нем ни одного человека.

Они остановились на отдых часам к одиннадцати утра. В полдень дымка затянула небо. Тень легла на солнце, среди ясного дня на несколько мгновений стало почти темно. Кусты и деревья замерли в неподвижном воздухе, потом шквалом пронесся ветер, и снова все притихло. Мгновенно, как по чьей-то команде, кочевой табор вокруг лагеря свернул свои палатки, крестьяне хлестнули по волам, по коням, и табор ушел, исчез, точно его ветром смело. Капитан Бедфорд оглянулся: вокруг было пусто. Крестьяне покинули их.

- Это не к добру, - сказал Блэнт.

Блэнт предлагал переждать до ночи. Но Бедфорд решил выступить, как обычно.

Едва поезд собрался в путь, как пронесся новый, еще более сильный порыв ветра; все потемнело, хлынул дождь. Вода потоками низвергалась на людей и животных, в несколько минут дорога стала непроходимой. Носильщики едва брели, даже слоны вязли в этой жидкой каше из воды и песка.

Бедфорд выслал к реке двух верховых - посмотреть, как обстоит дело с переправой. Верховые вернулись и доложили: «Река вышла из берегов, течение очень сильнее, переправить тяжелые орудия нет возможности».

- Попробуем поискать другое место для переправы, - сказал Блэнт. - Надо спросить кого-нибудь из туземцев, кто хорошо знает здешние места.

- Разрешите доложить, сэр, тут какой-то водонос все время идет за нами, - сказал Боб Робсон, ординарец Бедфорда. - Все ушли, а он не ушел. Разрешите его пригласить, сэр.

- Давай его сюда! - сказал капитан.

Ординарец привел к капитану водоноса с полосатым мехом.

- Знаешь ли ты здешние дороги, водонос? - спросил капитан.

- Знаю, саиб.

- Не скажешь ли ты, где нам лучше всего перейти вброд с орудиями эту проклятую речку?

- Скажу! - Индус точно ждал этого вопроса. - Скажу, капитан-саиб! Поверни сейчас в джунгли, пройдешь горелым лесом, пройдешь мимо храма, увидишь пустое селение. За селением отлогий берег и река смирна, как овечка. Ты перейдешь ее вброд и даже не замочишь верхнего ремешка на твоем сапоге, саиб!..

Капитан Бедфорд не стал раздумывать.

- Отлично, - сказал капитан. - Веди нас, водонос, получишь серебряную рупию.

Глава двадцать четвертая. ТОЩИЙ САИБ

Весь правый берег реки порос густым лесом, деревья спускались к самой воде. По берегу не было ни дороги, ни тропинки. Лела шла, продираясь сквозь колючие кусты, сбивая босые ноги о твердые корни. Она искала песчаный холм на берегу и одинокий высокий тамаринд, о котором говорил ей Чандра-Синг. Скоро лес несколько отодвинулся от воды, открылся песчаный спуск к реке. Весь берег в этом месте был истоптан копытами; тут, должно быть, сгоняли на водопой коней и верблюдов. Она прошла дальше и услышала неподалеку голоса, четкую английскую речь.

Лела остановилась.

Сквозь деревья она увидела впереди головы коней, сгрудившихся на лесной прогалине, дымок костра и высокие кивера кавалеристов. Люди звонко перекликались, рассыпавшись по прогалине. Лела тотчас нырнула в чащу. Она отошла правее, удаляясь от реки. «Обойду это место лесом, а потом снова выйду к реке», - сказала себе Лела, прошла всего с полсотни шагов и сразу потеряла направление. Густой лес был и справа, и слева, и позади, - сплошная зеленая стена, забитая высоким папоротником. Лела шла еще недолго, продираясь сквозь частый подлесок, сквозь путаницу воздушных корней. Она чувствовала, что удаляется от реки. Девочка села на землю и постаралась успокоиться. Маленькие веселые птицы играли и свистали над нею в зеленой чаще. Когда Лела поднялась и вышла из-под навеса корней, она увидела, что стоит на обочине узкой лесной тропы.

Сквозь густые заросли тропа вывела ее на довольно широкую проезжую дорогу. Лела увидела загородки для скота по краям дороги и пестрые тряпки, которые крестьяне навешивают на колья вокруг помещений для буйволов. Значит, близко деревня. Но почему же тихо за загородками, - не слышно ни блеяния коз, ни мычания буйволов?

Деревня открылась сразу за поворотом дороги. Здесь было тихо, еще тише, чем в лесу. Мертвые пустые дома стояли по сторонам деревенской улицы. Отсюда все ушли, ушли поспешно, точно бежали от чего-то. Опрокинутые ступки, жалкая утварь валялась на порогах домов. В опустевших дворах Лела видела холодные очаги, брошенные жаровни... Куда же девались крестьяне? Лела прошла всю деревню и не встретила ни одного человека. Светлосерая в белых пятнах змея грелась в лучах солнца на глиняной ограде одной из хижин. Пустота, безмолвие... Леле стало страшно. Где же та деревня, о которой говорил ей Чандра-Синг?.. Поляна и храм, и горелый лес?.. Она заблудилась. Надо вернуться к реке и найти направление. Скоро зайдет солнце: надо торопиться. Пройдя сквозь джунгли, Лела вышла не к реке, а на открытое холмистое место. В свете уже заходящего солнца она увидела большой белый дом поодаль, на холме, с балконами и четырехскатной кровлей.

Это был дом начальника, заминдара, а может быть и здешнего раджи. Лела не раз видела такие дома в родных местах. Испугавшись, она отступила назад. Попасть в руки к радже или его слугам?.. Нет, лучше уж вернуться в деревню.

Приближалась ночь, и лесные звери могли напасть на нее, выйдя на ночную охоту. Лела вернулась в деревню и провела ночь в чьей-то пустой оставленной хижине. На утро пошла дальше. Дорога все дальше заводила ее в лес. Здесь было не так безлюдно, как в деревне. В лесу были люди, - они не показывались, но Лела угадывала их присутствие. Несколько раз она слышала обрывок песни, удалявшейся куда-то в глубину леса. Она подняла с земли кожуру банана, еще совсем свежую, не успевшую потемнеть. Запах дыма один раз отчетливо донесся до нее, приглушенные человеческие голоса. Лела поискала дерево повыше, взобралась на него, огляделась. Нет, никого не было видно. Должно быть, люди спрятались, а костер притушили. Лела пошла дальше и снова услышала обрывок песни, а на земле перед собою, наперерез через песчаную тропу, - следы многих босых человеческих ног.

Нет, это были не британцы. Это были свои. Лела приободрилась. Деревня пуста, но в лесу есть люди. Она пошла быстрее. Скоро в лесу открылись болота, за ними - затопленное рисовое поле. Кой-где вода уже была отведена и ростки риса желтели, золотясь под солнцем. Лела смело шла дальше. Где-то здесь близко должна быть и деревня.. Но что это? Что здесь произошло?

Лела поднялась на пригорок. Изломанные остатки хижин прилегли к лесной тропе. Обломки тростниковых стен, крыш, искрошенный, как трава, бамбук, огромные вмятины в сыроватой болотистой почве... Дрожа, Лела подошла ближе. Из-под упавших дверей торчали мертвые руки. Потемневшие пятна крови на земле, раздавленная ручка ребенка, втоптанная в верблюжий помет... Большая деревянная ступка, почти в рост человека вышиной, валялась, лопнувшая, как глиняный черепок под чьей-то тяжелой ногой.

«Слоны!..» - Лела поняла. Стадо слонов выпустили на деревню, чтобы растоптать, уничтожить, вмять в землю, с домами и людьми. Кто это сделал? За что? Голова юноши, расколотая, как орех, торчала из-под обломков чьей-то глиняной ограды. Глаза были целы, они вылезали из орбит на почерневшем лице и точно глядели на Лелу в немом удивлении. Дрожь перебрала все тело девочки, она бросилась бежать. Скорее прочь отсюда!.. Лела бежала лесом напрямик, упругие ветки цеплялись за ее ноги, колючки раздирали платье. Ей чудился топот позади, топот огромных слоновых ног, бегущих лесной чащей.

Она бежала сломя голову, позабыв обо всем, не зная, где находится. С полмили пробежала так, напрямик через лес, и неожиданно вышла к реке.

Берег был открыт и пуст. Высокий тамаринд разбросал ветви над песчаным срезом берега.

То самое место, о котором говорил ей Чандра-Синг!..

Лела упала на песок и долго лежала, отдыхая.

Вода безыменной реки струилась под откосом. Девочке мучительно захотелось окунуться в воду, освежить разгоряченное тело. Она зарыла палочку с письмом Чандра-Синга в песок, под корнями тамаринда. Сбежала вниз, скинула платье и бросилась в воду. Вокруг было тихо, пусто, ни один звук не доносился до нее. Омыв лицо и тело, Лела вышла из воды и оделась. Она хотела подняться обратно по песчаному склону, к тому месту, где зарыла свою палочку.

На этом месте стоял человек в одежде саиба.

Человек смотрел на воду, мимо нее. Не отводя взгляда от реки, он сделал знак кому-то позади себя.

- Узнать, что за девушка! - сказал саиб.

Тотчас двое людей в одинаковых куртках со светлыми пуговицами, подбежав с двух сторон, взяли Лелу под руки.

Додвалла, погонщик верблюдов, сгонял своих верблюдов вниз по песчаному склону. Первый верблюд был крив на один глаз, он все время сворачивал влево.

- О-о, шайтан, сын шайтана! - кричал погонщик.

Саиб неторопливо рассматривал Лелу.

Он стоял, запыленный, высокий, узкоплечий, прислонившись к стволу дерева, и смотрел на нее с холодным вниманием. В руке у него был длинный пучок травы с колючими головками. Пушистыми колючками он, как метелкой, хлестнул себя по сапогу, сбивая пыль.

Он заговорил с нею на ее родном языке. И Лела, никогда прежде не видев этого человека, поняла: «Тощий саиб!»

- Куда ты идешь? - спросил саиб.

- В Джайхар, - сказала Лела. Она назвала первую деревню, какую могла припомнить.

Саиб разглядывал ее: тонкий девический стан, прикрытый традиционным белым сари, розово-смуглые щеки, смелый взгляд блестящих серых глаз... А чернота бровей, ресниц!.. Красивая девушка.

- Не торопись! - сказал саиб. - У тебя есть родные в Джайхаре?

- Да, братья, сестры.

Саиб улыбнулся.

- Их уже нет.

- Где же они?

- Растоптаны.

- Растоптаны? - Лела вскрикнула.

Додвалла, погонщик верблюдов, как-то странно поглядел на нее.

Саиб улыбался, обметая колено колючей метелкой травы. Он испытывал ее.

Правду ли говорит девушка? Идет ли она действительно в ту деревню, которую назвала?

- Твой Джайхар втоптан в землю. Всех крестьян загнали в дома и пустили на деревню слонов. Это зато, что джайхарцы бунтовали. Если у тебя там были братья и сестры, - молись за них твоему богу Яме. Их уже нет в живых.

- Ай-ай!.. Слоны!.. - Лела закрыла глаза. - Слоны растоптали деревню!.. - Она точно снова видела изломанный бамбук деревенских хижин, кости юношей и девушек, втоптанные в землю...

Лела прижала ладони к глазам. «Горе мне, горе!..» - плакала Лела.

Саиб улыбнулся. Нет, девушка не лжет. Это были непритворные слезы. Так плакать можно только о родных братьях и сестрах. Но что же значит эта одежда северянки?

- Довести до привала! - коротко приказал саиб.

Двое в чалмах и куртках с серебряными пуговицами толкнули Лелу в спину.

Верблюжья тропа сворачивала в лес. Голые выжженные места открылись в лесу, по краям лесной прогалины зачернели обгорелые стволы.

«Те самые места, о которых говорил Чандра-Синг!» - узнала Лела.

Скоро заросли поредели, открылась большая поляна, и старый храм на ней, оплетенный хмелем почти до самой крыши.

Нарядная палатка стояла на поляне. Додвалла и слуги легли на траве у откидной полы палатки. Все те же двое людей в одинаковых куртках уселись в стороне, на поваленный ствол дерева, сторожить Лелу.

Когда зашло солнце, слуги прикрутили ее за руки к дереву и ушли.

Несколько дней Лела провела на полянке, у поваленного дерева. Слуги стерегли ее с рассвета до захода солнца, а ночью она все равно не могла бы бежать: в этих местах бродили тигры и к рассвету выходили к реке на водопой.

Ночью Лела заползала под навес из лиан и выбирала себе на земле местечко посуше. До утра слуги, наломав сухого бамбука, поддерживали огонь на поляне.

Скоро к тощему саибу прискакали откуда-то четверо человек на конях. Все были в белых пробковых шлемах, светлобородые, с длинными хлыстами и пистолетами у пояса. Они громко совещались о чем-то посреди поляны и спорили, но тощий саиб сказал им что-то, после чего все замолчали. Спешившись, все четверо вошли к нему в палатку.

Слуги, не смея дохнуть, ждали лежа на земле у входа. Что-то случилось. Тощий саиб был чем-то недоволен.

Так прошло несколько томительных жарких дневных часов.

Слуги задремали. Забылась и Лела, положив голову на руки. Солнце медленно клонилось к закату. Маленькие зеленые обезьяны резвились в густой листве дерева над ее головой. Вдруг обезьянки испуганно закричали и поскакали прочь.

Шум послышался за деревьями. Звон, топот, треск сбиваемых сучьев, - точно большая толпа ломилась лесом на поляну.

Лела вскочила. Кричали верблюды, точно их кто-то хлестал колкими бичами, метались слуги, весь маленький лагерь пришел в движение. Что такое? Лела ничего не могла понять.

- Беги! - заорал ей в самое ухо погонщик.

Она кинулась в чащу, но здесь еще явственнее был слышен этот шум, слитный, грозный, точно большое войско шло лесом, где-то очень близко.

Лела повернула обратно, добежала до храма и остановилась.

Огромная каменная фигура с лицом женщины и телом животного лежала на крыше храма. Тяжелые каменные веки богини были низко опущены над слепыми выпуклыми глазами; в одной руке она держала каменную змею, в другой - мертвую голову и пучок веревок. Это была Кали - супруга грозного Шивы, Кали-Разрушительница, она же Дурги тысячерукая, богиня с лицом женщины и с туловищем священной коровы.

Шум приближался. Большая толпа шла к поляне. Факелы тусклыми огненными точками начали зажигаться в чаще леса.

Куда укрыться?.. Между телом богини и камнем, на который опирались ее согнутые руки, была большая щель. Лела взобралась на крышу храма и проползла сквозь щель в полое тело богини.

Толпа шла мимо, дымя факелами, звеня оружием; Лела слышала нестройные голоса. Потом все затихло.

Девочка плотней закуталась в свой платок и заползла поглубже. До полуночи было еще далеко. Лела долго ждала чего-то, сама не зная чего, потом уснула. Очнулась она нескоро, не то от ночного холода, не то от шороха осторожных шагов по крыше храма. Кто-то негромко говорил над самой ее головой.

- Зверь сам идет к нам в руки. Орудийный поезд уже недалек от переправы... И Чандра с ними в обозе, второй раз он присылает с мальчишками вести.

«Чандра-Синг?».. - Лела насторожилась.

- Райоты все в сборе, - продолжал тот же голос. - Человек четыреста сейчас прошло к назначенному месту. Оружие у всех есть. Успеют ли твои аллигурцы из крепости на подмогу, Лалл-Синг?

- Успеют, - ответил молодой смеющийся голос. - Я на моем Робинзоне, не торопясь, доскакал до Ранпура из Дели за семь часов. Значит, мои сипаи прибегут за полсуток. Без ружей и амуниции они бежали вровень с полковничьим конем. Или ты уже забыл, начальник?

- Все помню, - отвечал первый голос. - Людей по домам Ранпура расставишь ты, Лалл-Синг. Чандра-Синг сам поведет поезд к переправе.

- Ты останешься здесь?

- Да, до утра. С этой крыши хорошо видна дорога.

Лела услышала, как кто-то осторожно вползает к ней в каменное углубление под изваянием богини.

Девочка замерла. Она попыталась на руках подтянуться глубже, но двигаться было некуда.

В тишине она отчетливо слышала чье-то близкое дыхание.

Человек сидел рядом, почти вплотную к ней.

Человек молчал. Кто был он: друг? враг?

Так они сидели долго-долго. Лела боялась дышать, боялась шевельнуть затекшей ногой. В щель она видела, что небо слегка посерело, слабый свет разлился над лесом.

И тут в предрассветном молчании леса Лела отчетливо различила какие-то новые звуки.

Сердитое рычание поодаль, заглушенный прыжок тяжелого тела, тишина, и снова прыжок...

Испуганно просвистала птица. Все замерло в лесу. Это тигр шел на водопой перед восходом солнца.

Снова рычание, потом прыжок куда-то в сторону, и тишина. Тигр удалялся.

Лела сидела тихо, не смея шелохнуться.

- Тигр идет на водопой! - сама того не замечая, прошептала Лела.

И тотчас голос рядом ответил:

- Охотник ждет в кустах!

- Кто тут?

- Охотник, - ответил голос.

- Тот самый, к которому меня послал Чандра-Синг?

- Должно быть, тот самый. А ты кто, мальчик или женщина? - спросил голос, чуть-чуть удивленный.

- Солнце взойдет, увидишь, - сказала Лела.

- Кто же ты, скажи, - настаивал человек.

- Я - Лела, дочь Батмы, - сказала девочка.

Человек ответил не сразу, точно волнение вдруг перехватило ему горло.

- Откуда ты родом, Лела? - спросил он.

- Из Раджпутаны.

- Твою мать звали Батма Севани?

- Да. А разве ты знал ее?

Снова молчание, точно человек не мог справиться с волнением.

- Покажись мне, - минуту спустя сказал голос.

Человек притянул Лелу к полосе света, падавшей из щели, и долго всматривался в ее лицо, с жадным вниманием. Лела видела в полумраке его длинные полуседые волосы, слабо мерцающие глаза и этот странный изуродованный рот...

- Кто ты? - испуганно спросила Лела.

Человек не отвечал.

- Тебя послал ко мне Чандра-Синг?

И тут Лела вспомнила о запечатанной палочке.

- Письмо!.. Оно осталось под деревом. Прости меня. Я не виновата! Это тощий саиб! - в смятении проговорила Лела.

- Письмо от Чандра-Синга? Да он сам поспеет сюда раньше своего письма! Я скоро увижу его, дитя.

И человек на руках подтянулся к щели.

- Ты вернешься? - спросила Лела.

- Да, - сказал он, - вернусь! Не бойся ничего!

Лела почувствовала неожиданную ласку в этом суровом незнакомом голосе.

- Жди меня, Лела! - повторил человек. - Я скоро приду.

Он неслышно выполз из тела богини.

Лела лежала скорчившись. Высоко поднялось солнце, накалило каменную спину богини. Потом снова стало прохладно. Так прошел день.

Человек не приходил.

«Неужели придется просидеть здесь еще одну ночь?» - в тревоге думала Лела.

К вечеру порыв ветра пронесся по лесу. Зашумели ветви деревьев, шумел весь лес. Потоки воды обрушились на крышу храма.

«Дожди начались», - думала Лела.

Время шло. Человек не приходил.

Отчаяние охватывало девочку.

Дождь лил и лил, ручьи долго еще шумели по лесу. Потом стало тихо.

Лела уже начала дремать. И тут какой-то странный звук, донесшийся издалека, разбудил ее. Точно вся земля гудела от чего-то тяжелого, что приближалось, равномерно, грозно...

Орудийный поезд капитана Бедфорда шел лесом к реке, к месту переправы, которую указал водонос.

Поезд медленно выкатывался на поляну. Лела различила голоса.

- Вот и храм!.. Значит, мой водонос не лгал, сэр, все правильно, сэр, - произнес чей-то молодой голос.

Это Боб Робсон говорил с капитаном.

«Саибы!» - Лела заползла глубже в каменное тело богини.

И тотчас услышала молодой звонкий голос:

- А это что за чудище, Боб?

- Богиня. Лицо человечье, а тело коровье.

- Гляди, да она, кажется, внутри пустая!..

Второй солдат приложился глазом к щели.

- Там кто-то есть, Боб!..

- Погоди, погоди, Тедди!.. Там кто-то сидит, правильно. Надо доложить капитану.

Капитан Бедфорд большими прыжками взобрался на крышу храма. Солдаты, слуги, носильщики обступили богиню.

- Взять живьем! - приказал капитан.

Лелу вытащили за подол юбки и поставили перед капитаном.

- Девчонка!

Лела оглядела незнакомые лица и вздрогнула. Прямо перед ней, среди толпы, в одежде водоноса, стоял Чандра-Синг.

И сразу страх прошел. Она запахнула на груди свой платок.

- Кто такая? - сурово спросил Бедфорд.

Лела глядела на водоноса.

- Молчи! - приказывал ей глазами Чандра-Синг.

- Кто ты? Говори! - повторил капитан.

Лела молчала, потупясь.

- Не понимает нашего языка, сэр! - сказал Боб Робсон.

- Отправьте ее в обоз, капитан, потом дознаемся, кто и откуда, - посоветовал Блэнт.

Глава двадцать пятая. ГОВОРЯЩИЙ БАМБУК

В молодом бамбуковом лесу, таком частом, что ребенок едва проберется между звонких коленчатых стволов, собрались люди. Сколько их собралось здесь? Трудно сказать, - сколько деревьев, столько и людей. Здесь были райоты из Бхагпута, из Ранпура, из Джайхара, из Фе-розабада и еще из многих далеких и близких мест. Кто знает, сколько миль исходили их тонкие, лишенные икр ноги, сколько тяжестей перенесли их руки, столь худые, что пятилетний ребенок мог бы охватить их пальцами!..

Здесь были и женщины, и грудные дети. Тоненькие ручки копались в земле, мешаясь с отростками бамбука. Все сидели тихо, матери не окликали детей. Можно было подойти лесом вплотную к этим людям и ничего не увидеть сквозь частый строй бамбуковых стволов, не услышать ни шороха, ни звука. Стволы покачивались и звенели на легком ветру, люди молчали. Они были тише, чем лес.

Их деревни остались позади: сожженные пожаром, истоптанные слонами. Лес стал их домом, молодые побеги бамбука - пищей. Но райоты не забывали своих пожарищ. Они еще надеялись вернуться в родные селения, не для того, чтобы ползать в пыли у сапога саиба, а для того, чтобы вновь построить свой дом на освобожденной земле. Ружейные стволы торчали за спинами у крестьян, старики держали длинные самодельные копья, острые пики покачивались меж стволов.

Райоты сидели тихо, они ждали чего-то.

Вот затрещал лес, слегка качнулись тонкие суставчатые стволы. Человек пробирался меж деревьев.

Он показался среди стволов - молодой, невысокий, в темной повязке оружейника на запыленных волосах.

- Вести! - закричал человек. - Я принес вам вести, райоты!..

Сразу ожил лес; ломая ветви, в плотную кучку сбились люди.

- Вести!.. - передавали друг другу. - Вести от Чандра-Синга!..

- Читай, вестник! - зашумели голоса.

Оружейник поднял длинную полоску бумаги, исчерченную значками.

- Пушки идут в нашу сторону! Большие орудия из Калькутты!

- Пушки!.. Большие пушки!.. На помощь саи-бам! - заволновались райоты.

- «Тяжелые гаубицы, мортиры!.. Скорострельные пушки», - перечислял оружейник, глядя в письмо.

- Мортиры? О-о!.. Гаубицы!.. Скорострельные пушки! Нам такие орудия нужны.

- Поезд идет по нашим местам. При нем есть наши люди... Чандра-Синг идет с поездом.

- Чандра-Синг!.. О-о!.. Наш Чандра-Синг...

- «Джайхар, Бхагпут, Ранпур, - читал оружейник. - Так идет поезд саибов. Он идет к Дели».

- Ранпур!.. Джайхар!.. - Это наши места, наши деревни!

- Мы не пропустим эти пушки к Дели!..

- Не пропустим! Грудью встанем на их пути.

Оружейник опустил письмо.

- Конечно! - сказал оружейник. - Этот поезд не дойдет до стен Дели.

Он бамбуковой палочкой начертил две-три линии на земле и в одной точке крепко ткнул палкой в землю.

- Здесь! - сказал оружейник, - деревня Ранпур и путь к реке. Здесь мы перехватим поезд. Чандра-Синг поведет их как надо.

- Мы засядем в домах! - зашумели крестьяне. - Да! Дома наши пусты, но мы вернемся. Мы засядем в домах и перехватим пушки саибов.

- Да, да, райоты!

Рунават, хранитель воды, старик-крестьянин, с болезненным строгим лицом, вышел вперед. Он ткнул в землю не стариковским посохом, как прежде, а древком длинной самодельной пики.

- Да, крестьяне!.. Приготовьтесь!.. Перережем путь саибам!.. Не пропустим их к Дели, к нашему сердцу...

- Крестьяне, в путь!.. Приготовьтесь, ранпурцы!..

- В путь!.. В путь! Ранпур близок.

Снова стало тихо. Бамбуковые стволы слегка разомкнулись, пропуская людей, и скоро сомкнулись снова. Они стояли спокойно, чуть зыблясь на теплом ветру, позванивая суставами молодых побегов, точно никого и не было сейчас в лесу и ничего не говорили крестьяне, а эти голоса, легкое движение и шум только приснились испуганным птицам.

Глава двадцать шестая. ЙОГ С ПИСТОЛЕТОМ

Водонос не лгал. За лесом была дорога, загородки для скота и селение: два ряда бедных туземных домов, выстроившихся по сторонам длинной улицы.

Поезд капитана Бедфорда медленно выкатывался из леса на дорогу. С трудом брели солдаты. Колеса хлюпали по жидкой грязи.

Из-под навеса одной телеги высунулась девичья голова, прикрытая краем белого узорчатого сари. Лела внимательно оглядела край леса, дорогу, крестьянские дома. В селении было тихо, нигде ни дымка, в прорезах окон темно и пусто. Должно быть, и здесь крестьяне оставили деревню. Где же круглый пруд, о котором говорил Чандра-Синг?

Вот он, посреди деревни, и большой дом у самого пруда. У Лелы забилось сердце: ей показалось, будто чья-то голова мелькнула в узком прорезе окна.

Головная часть отряда уже прошла половину деревни. Капитан Бедфорд шел пешком и беседовал с Джоном Блэнтом.

Они поравнялись с большим домом, стоявшим подле пруда посредине деревни. У ограды дома сидел человек.

Человек был так примечателен, что капитан невольно остановился.

Он сидел, пригнувшись, скрестив ноги, на облезлой леопардовой шкуре. Лоб его и щеки были расписаны красными и черными полосами. Он был почти гол, только бедра прикрывала полоса черной ткани. Голова и все его тело были обсыпаны пеплом. Худые плечи человека тряслись под пеплом, он медленно перебирал руками черные четки, тихо покачивался и смотрел в землю, точно не замечал ни солдат, ни пушек, ни остановившихся перед ним офицеров.

- Глядите, Блэнт! - сказал Бедфорд. - Это йог.

Блэнт пожал плечами.

- Фокусник, что ли?

- О, нет, - святой, философ, отрешившийся от всего земного, человек, одетый пеплом, познавший божество. Я много таких видывал в Бомбее, милый Блэнт. Йоги по двадцать-тридцать часов подряд могут сидеть вот так, перебирая четки и размышляя, без еды, без сна. Вы можете колоть булавками такого йога, поджигать ему ступни, - он ничего не почувствует.

- Я тронул бы шкуру этого философа штыком, - желчно перебил капитана Блэнт. - Хотел бы я посмотреть, как он не почувствует...

Лейтенант не договорил. Индус пригнулся, быстро сунул руку под леопардовую шкуру и выхватил из-под нее пистолет.

- Ба-бах!.. - в ту же секунду он разрядил пистолет в Блэнта, и лейтенант упал с простреленной головой.

- Д-э-э-эн! Д-э-э-эн! - протяжный крик индусов пронесся над деревней.

Все ожило, застучало, зашумело. Головы повысовывались над плоскими кровлями, оглушительно затрещали выстрелы. «Засада!..» Смятение началось в головной колонне.

Капитан Бедфорд издали видел, как первая орудийная упряжка остановилась, как его люди заметались и побежали в разные стороны.

- Назад!.. К орудиям!.. - кричал капитан; его никто не слушал. Остальные пушки продолжали по инерции медленно выкатываться из лесу на дорогу. - Назад! - кричал капитан. Он видел, как погонщик отчаянно тычет переднему слону железной палкой в шею, как секунду спустя раненный в спину слон мечется между домов, подбрасывая свою тяжеловесную упряжку. Носилки, в которых несли Дженни, вдруг дрогнули и накренились, полотняные занавески захлопали по ветру, как паруса шхуны, попавшей в шквал, и носильщики побежали прочь от носилок.

- Сюда! Ко мне! - кричал капитан, но его самого оттеснили. А затем капитан Бедфорд сам уже бежал куда-то в сторону от дороги, наискосок через поле.

Пули свистели. Отстреливаться не было времени.

- Вон к тому дому, сэр! - кричал капитану ординарец Боб Робсон, бежавший впереди. Боб указывал Бедфорду на большой дом с башнями и каменной оградой, стоявший за рисовым полем.

На крыше дома толпились люди. Люди смотрели на капитана Бедфорда и махали руками.

Что, если там тоже враги?

Но у Боба Робсона, кажется, было правильное чутье. Двойные ворота дома гостеприимно раскрылись перед британским офицером. Капитана Бедфорда долгими переходами провели в большой зал, выстланный коврами и подушками. В зале пахло ароматной смолой, плодами, сладким табачным дымом. Седой сморщенный раджа, в парчовой кофте, весь увешанный янтарными четками, низким поклоном приветствовал капитана.

- Я всю жизнь не мечтал о большем счастье, чем служить моей королеве и всем офицерам-саибам! - сказал раджа.

Он сплюнул бетелевую жвачку в золоченую чашу.

- Весь мой дом и моя казна в твоем распоряжении, саиб, - еще раз склонился раджа.

Он сделал знак слугам, и капитана Бедфорда повели длинными переходами, мимо темных закоулков, сквозь смрад жаровен и любопытные взгляды челяди, в отдаленную дворцовую пристройку. Человек восемь англичан сидели в комнате, из них трое - в офицерских мундирах. Дверь за капитаном тотчас закрыли, и два вооруженных чокедара[13] вытянулись по обеим сторонам двери.

Капитан Бедфорд сел на низкий диван и попытался прийти в себя.

- Бога ради, джентльмены, - сказал капитан, - кто мы здесь: гости или пленники?

- Мы сами уже вторую неделю ломаем головы над этим вопросом, - ответили Бедфорду соотечественники.

Долго не смолкал шум в деревне. «Пушки саибов в наших руках!» - Крестьяне праздновали победу.

К полудню из-за реки вернулся отряд сипаев, помогавший райотам при перехвате поезда. Сипаи гнали далеко за реку разрозненные отряды британцев.

- Восемь тяжелых орудий, - считали добычу крестьяне, - двенадцать малых да пятьдесят повозок с порохом и боевыми припасами!.. А фуры с мукой, сухарями, рисом, сушеными плодами!.. Печальный день сегодня у саибов...

Люди уселись на траве у пруда, на сдвинутых телегах. Женщины напекли лепешек из пшеничной муки. Плошки с жирной козлятиной пошли по рукам.

Лела, зарылась в солому на одной из повозок. Запах еды дразнил ее, она уже двое суток ничего не ела.

- Лела, где же Лела? - слышала она голос Чандра-Синга, но только еще глубже пряталась под солому.

Стыд терзал девочку: она не выполнила поручения, не донесла своего письма. Как она посмотрит теперь в глаза Чандра-Сингу?..

«Дочь нашего Панди», - называл он ее... А теперь что он ей скажет?..

- Где Лела? - кричал Чандра-Синг и заглядывал под навесы повозок.

Чандра-Синг нашел Лелу на дне последней телеги. Он стряхнул с девушки солому и поставил ее на ноги. Лела прикрылась платком, не смея глядеть на него.

- Прости меня, Чандра-Синг, я не донесла твоего письма.

Чандра-Синг улыбнулся.

- Я сам поспел к месту раньше своего письма, - сказал Чандра-Синг. Он повел ее к пруду, где собрался народ.

- Ты искала своего отца, Лела? - сказал Чандра и втолкнул Лелу в круг.

Она увидела ликующие лица крестьян и рослого сипая в белой чалме, сидящего в центре круга.

- Панди!.. Панди!.. - услышала Лела громкие голоса.

Она глядела на сипая, на его длинные полуседые полосы и изуродованный рот. Тот самый человек, которого она видела на крыше храма.

- Панди?.. - повторила Лела.

Сипай встал и шагнул к ней.

- Я обещал прийти и не вернулся, - сказал сипай. - Прости меня, дитя!

Он притянул Лелу к себе и посадил с собою рядом.

- Твоя мать ждала меня и не дождалась, - сказал Инсур. - Мы дважды едва не встретились с тобой, дитя, и дважды разминулись. Теперь ты навсегда останешься со мной.

- Отец! - прошептала Лела. Она долго сидела не шевелясь, припав к отцовской руке.

Глава, двадцать седьмая. ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В ДЕЛИ

Дженни сидела на траве, бледная, поджав ноги, как индуска. Она оттолкнула от себя глиняную чашку со свежей водой, которую ей принес молодой сипай в желтой чалме.

- Я хочу домой! - сказала Дженни. - Отпустите меня.

- Твой дом далеко! - сказал сипай и улыбнулся. У него были белые как сахар зубы и хитрые ласковые глаза.

Он сунул ей в руку липкий сладкий плод свежего инжира.

- Ты поедешь с нами, - сказал сипай. - Не бойся, девочка, мы не обидим тебя.

Он усадил ее на кошму у столба, врытого в землю возле пруда, потом окропил водой чисто подметенный кусок земли и прошептал над ним несколько слов пуджи - очистительной молитвы.

Теперь это место было неприкосновенно. Никто другой не смел ступить на него, ни даже пройти слишком близко и бросить на него свою тень.

Был второй час пополудни - час приготовления пищи. В этот час вся Индия печет под открытым небом свой скудный хлеб.

Сипай раздул огонь, подбросил в него ветвей. Потом подошел к пруду и, не снимая легкой одежды, быстро окунулся в воду для обязательного перед приготовлением пищи омовения.

Вышел и, просыхая на солнце, начал месить у огня, на медном блюде, тесто из грубой пшеничной муки.

Дженни огляделась. Все кругом месили тесто, раздували огонь. Райоты готовили пищу.

Теперь у повстанцев было много муки: весь запас из обоза Бедфорда перешел к ним в руки.

Сипай налепил из своего теста лепешек и поставил их печься на железном листе. У того же огня, сбоку, он поставил вариться чечевичный суп в медном котелке.

Скоро лепешки были готовы. Сипай быстро свернул из большого пальмового листа что-то похожее на блюдо, обжигаясь, покидал на него лепешки и подал Дженни. Потом пододвинул к ней котелок с чечевичным супом.

- Ешь! - сказал сипай.

Сам он ел, макая лепешки в чечевичную жижу. Дженни смутил грязноватый цвет похлебки. Она съела свои лепешки всухомятку.

Сипай убежал куда-то. Он не походил на того кроткого индуса-няньку, которого Дженни помнила с детства, но все же был добр к ней. Он принес ей молока буйволицы в чашке.

- Пей, - сказал сипай, - и не бойся. Никто не тронет тебя, девочка. Индия с детьми не воюет.

Дженни покорно выпила густое, горьковатое на вкус молоко.

- Теперь в путь! - сказал сипай.

Весь отряд уже собрался в путь.

Дженни подвели к тем же носилкам, в которых она до сих пор совершала путешествие.

Кто-то уже сидел внутри, какая-то девочка, закутанная в белую женскую шаль.

Дженни торопливо подсадили. Носильщики взялись за бамбуковые шесты, и носилки, качнувшись, двинулись вперед.

«Куда нас несут?» - Дженни хотела выглянуть из носилок, но шедший рядом сипай прикрикнул на нее.

- Глядеть нельзя! - сурово сказал сипай.

Сидевшая в носилках девушка приподняла платок. Она поглядела на Дженни блестящими глазами.

- Нельзя! Тебе нельзя видеть дорогу!.. - сказала она. - Ты - наша пленница.

Это была та самая девушка, которая приходила к Дженни в Калькутте.

Дженни покорилась. Она слышала, как после захода солнца сменились носильщики, как новые, со свежими силами, быстро затопали босыми ногами.

Их несли быстро, очень быстро.

На ночном отдыхе Дженни нечаянно подслушала обрывок разговора.

- Ни за что не хочет в носилки! - сказал чей-то голос. - Он готов всю дорогу идти пешком со своей собакой.

- Не браман, - сказал второй голос, - и не мусульманин, а святой человек!..

- Он мудр, а мудрость дает святость.

Разговор шел о Макфернее. Дженни поняла это сразу, и ей стало как-то покойнее на сердце.

«Если мистер Макферней здесь, значит, ничего худого со мною случиться не может», - подумала Дженни.

Еще около суток ее несли в носилках, торопливо, молча, неизвестно куда.

Потом Дженни почувствовала, как под ногами носильщиков пружинит и качается дорога, точно они идут по зыбкому настилу, через плавучий мост.

В узкую щель между полотнищами навеса Дженни увидела зубчатый край высокой стены и башню.

Долгий скрип ворот, голоса, топот, потом босые ноги носильщиков зашлепали по камню.

«Улица? - думала Дженни. - Город?..»

Их долго еще несли среди заглушенного шума и непонятных возгласов. Потом остановились.

Дженни вывели из носилок. Она успела увидеть сгрудившуюся вокруг толпу, услыхала приглушенный говор. Солнце ослепило ее.

Ее ввели в какой-то полутемный дом, толпа разошлась, все стало тихо.

- Где мы? - спросила Дженни.

- В Дели, - ответили ей.






  Э.Выгодская. Опасный беглец


  ЧАСТЬ I


  ЧАСТЬ III







Все тексты библиотеки Индия.ру были взяты из интернета - из ftp/www архивов открытого доступа или присланы читателями. Если авторы и/или владельцы авторских прав на некоторые из них будут возражать против нахождения произведений в открытом доступе, поставьте нас об этом в известность, и мы НЕМЕДЛЕННО изымем указанные тексты из библиотеки.
 

TopList Rambler's Top100 Rambler's Top100

Copyright © 2000 india.ru Контакты